Нигилист. Повесть о штурмовике - Михаил Каюрин

– У нас же, дед, демократия, чёрт возьми, – проговорил Михаил с издёвкой, – а ты мне рот затыкаешь.

– Балбес ты, Мишуня, хотя с высшим образованием и при большой должности, – покачал головой дед. – Когда только поумнеешь?

– Я давно уже поумнел, глядя на то, как протекает жизнь людей.

– И что ты увидел такого, которое повлияло на твои мозги?

– В нашей жизни, дед, много чего происходит не по-человечески. Как во взаимных общениях людей, так и в отношениях власти к конкретному человеку. Только никому не хочется на этом зацикливаться. Иногда мне кажется, что я многого не понимаю в этой жизни, – тяжело вздохнул Михаил, отвёл глаза от деда и устремил свой взор куда-то в пространство.

Так он смотрел с полминуты, потом вновь уставился на деда.

– Ты с детских лет внушал мне, что нужно поступать честно, откровенно, по справедливости. Не так ли? – проговорил он.

– Совершенно верно, – согласился дед.

– Я всегда стараюсь придерживаться твоих правил, но иногда чувствую себя белой вороной в огромной стае чёрных стервятников.

– Это не мои правила, – поправил дед. – Это правила жизни.

– Хорошо, пусть это будут правила жизни. Но тогда и сама жизнь, само общество во главе с властью должны быть справедливы по отношению к человеку, который следует установленным правилам. Иначе у человека теряется смысл соблюдения этих правил. Не так ли?

– Возможно, – не совсем уверенно сказал дед. Он не мог понять, к чему клонит его внук.

– Почему сейчас, куда ни глянь, царит несправедливость и бесправие? Люди врут, обманывают друг друга, стремятся нахапать побольше, повкуснее пожрать. Почему так происходит?

– А сам как думаешь?

– Я думаю, потому, что нашей власти наплевать на всё, что творится в душе каждого человека. Её представители первыми нарушают свои же правила.

– Например?

– О-о, дед, если говорить о том, что позволяют себе высокие чиновники – времени моего визита к тебе будет недостаточно, факт.

– А ты коротко, может быть я о чём-то не знаю?

– Всё ты, дед, знаешь, не прикидывайся, – сказал Михаил. – И про царские хоромы чиновников с золотыми унитазами в них, и про развратные кутежи с проститутками, и про десятки дорогих автомобилей в личных гаражах, и про множество земельных участков, оформленных на родственников, и про покровительство бандитов и жуликов. Это вкратце. Список злоупотреблений во властных структурах в сотни раз больше того, о чём я тебе сказал. У меня немало честных и порядочных друзей в правоохранительных органах, и я не понаслышке знаю, что творят зарвавшиеся чиновники.

– Всё дело в том, Мишуня, что у этих чиновников, нет чувства долга перед народом, перед своими избранниками, – проговорил дед, многозначительно подняв вверх указательный палец. – И ответственности за неисполнения этого долга тоже нет. Чувство долга в человеке перед своей страной и перед соотечественниками – великая сила, которая позволяет ему вершить большие дела. Если такой долг в голове отсутствует – человек становится жадным, эгоистичным, безжалостным, у него появляется чувство вседозволенности и безнаказанности.

– Слава Богу, что в нашем роду чувство долга находится на самом высоком уровне, – съязвил Михаил.

– А ты не ёрничай, – одёрнул Михаила дед. – Так оно и есть на самом деле. Твой отец исполнил интернациональный долг советского воина в Афганистане, мать – проработала учительницей младших классов до самой пенсии за мизерную зарплату, хотя могла бы перейти другую работу. Я горжусь ими.

– Выходит, все патриоты, кроме меня, – с ехидством заметил Михаил.

– У тебя ещё есть шанс отличиться, – заявил дед и посмотрел на внука пристальным изучающим взглядом. – Было бы желание, а тема для благородного поступка всегда найдётся.

– Ты можешь подсказать мне, как это сделать?

– Конечно.

– И как?

– Продай, например, свой дорогущий автомобиль, а на вырученные деньги приобрети необходимые вещи для парней на СВО, – с простодушной миной на лице проговорил дед. – Слабо, буржуй?

– Я подумаю, – сказал Михаил после небольшой паузы и потянулся за бутылкой. Ему не понравился тон, с которым дед произнёс своё предложение. Он как будто решил поиздеваться над внуком, прощупать его отношение к проводимой на Украине специальной военной операцией, чтобы потом подвести его к какому-то непростому и ответственному решению.

– Подумай, Мишаня, Родина тебя не забудет, – без иронии в голосе проговорил дед Митрофан, после того, как Михаил выплеснул в рот содержимое рюмки.

Михаил посмотрел в глаза деда и сразу понял, какие слова были в голове старика, которые он не решился сказать открыто.

Они снова умолкли, думая каждый о своём, поглядывая друг на друга.

– И прадеды твои с достоинством исполнили свой долг перед Родиной, – заговорил вновь дед Митрофан. – Старший брат твоей бабушки, Василий, будучи сыном врага народа – у него арестовали отца в 1937 году по ложному доносу – ушёл добровольцем на фронт в 1942 году. Казалось бы, человек должен обидеться на власть, затаить злобу на неё. Ан нет, Куртаков Василий отправился на фронт, осознавая священный долг перед Родиной и погиб, исполнив этот долг перед ней, а не перед властью, которая сгубила отца и который, я уверен, тоже писал обращения к руководству колонии с просьбой отправить его на фронт.

– Батя сказывал, что твой отец – мой прадед – тоже был осужден перед войной? – спросил Михаил. – Это правда?

– Да, он получил пять лет за то, что изрядно поколотил грабителя, превысив предел самообороны.

– Поня-ятно, – протянул Михаил. – Получите срок, гражданин Куртаков.

– Половину срока мой отец отсидел – потом напросился в штрафбат и ушёл бить фашистов. Чудом остался жив, но был трижды ранен. До конца своих дней ходил с деревянным костылём.

– Интересные истории ты мне сегодня поведал, дед, – сказал Михаил.

– А ты вот возьми, да и напиши книжку о прадедах, – неожиданно предложил дед. – Думаю, интересной она получится. Я раскрою перед тобой все детали, которые мне известны.

– Да я не писатель, не получится у меня, – отказался Михаил.

– Тогда найди того, кто может написать, – не отступался дед, ухватившись за неожиданную идею. – У тебя же большие связи с известными людьми.

– Я подумаю, дед, – сказал Михаил.

– Тут и думать нечего – надо