Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

9-й роты и Уссурийскую сотню. Васильковский поднял меня[40] и сказал: «Мы внесем тебя наверх». Стрелки и казаки бросились ко мне, схватили под руки и понесли. С правой стороны ущелья показались зарайцы: я крикнул им «ура»; все устремились вперед на гребень, у подошвы которого лежало несколько убитых и раненых. Силы окончательно вернулись ко мне, так что я был в состоянии подниматься по крутостям без посторонней помощи. Став на следующем гребне, я увидел такое положение дела: от этого слегка командующего над впереди лежащею местностью гребня прямо перед нами шел довольно пологий скат в лощину; от левого и правого фланга гребня отходили два кряжа в перпендикулярном направлении, а впереди за лощиной небольшой параллельный кряжик, в расстоянии 600—700 шагов, на котором засели японцы и слегка окопались; отсюда они на выбор били, как моих стрелков, так и зарайцев, наступавших вперемешку по обоим кряжам. Так как гребень, на котором я стоял, сильно обстреливался, то резерв, полурота 10-й роты, лежал за ним, а у самых моих ног лежал фельдфебель Серов; сзади них по всему склону подтягивались поддержки зарайцев; я крикнул Серову: «Займи этот гребень (показал рукой) и выбей, как выбил третьего дня японцев из Тагоу». Серов вскочил, за ним вся полурота и, как один, покатились под гору, а через минуту уже лезли на окоп. Японцы отступили и стрелки залегли на гребне. Кажется, мы потеряли тут человек 5 убитыми наповал. Теперь наступление облегчилось, и боевой порядок вверенного мне отряда с Зарайским полком пошел быстро вперед; мои роты не стреляли, а соседи справа и слева продолжали бешеную пальбу. Я оставался еще на гребне, когда получил печальное донесение: «Сотник Белогорский убит наповал и одновременно серьезно ранен в грудь навылет князь Долгоруков», – доносил сотник Ребиндер, вступивший в командование 3-й сотней. Я удивляюсь, как мало впечатления произвело на меня тогда это известие, а между тем оно было более чем горестно: все-таки убит по странной случайности офицер, лично мною приглашенный в бой, а гибель Долгорукова (можно было думать, что его жизнь в опасности) составляла такую огромную потерю для всей нашей армии[41]. Но в решительную минуту боя нельзя сожалеть о жертвах, ибо они необходимы; без них нельзя воевать. Характерный разговор произошел у меня с одним унтер-офицером Зарайского полка; люди его роты, поднявшись на гребень, залегли за ним, а так как я все время стоял открыто, то унтер-офицер обратился ко мне с вопросом: «Ваше высокоблагородие, неужто вы их совсем не боитесь»? Я ответил ему: «Конечно, нет, ибо во-первых, пули меня не трогают, а главное, что может быть лучше смерти на поле брани, ибо Господь сказал, что больше сего никто же имат, кто душу свою положит за други своя. Ведь ты и каждый из нас много грешил, и потому нам страшно умирать, а здесь тебе все простится, и ангелы понесут тебя в Царствие Божие». – «Верно, ваше высокородие». – «А теперь, братцы, вперед, на врага». И новая волна людей бросилась по тому же направлению смело и решительно вперед, и опять упало несколько человек, но, думаю, ничто не могло остановить наше воодушевление… Однако точно злой рок преследовал нас в эту злосчастную кампанию. Неожиданно разразился такой ливень, что никакое наступление, никакой бой не стали возможны; положительно смывало людей с крутых скатов; мы только что страдали от жары, а теперь дрогли от холода; не осталось ни одного клочка неразмокшей бумаги, так что писать донесения было немыслимо. Бой затих совершенно, и только после, когда прояснилось, раздавались лишь одиночные выстрелы и совсем редкие залпы. Обе мои роты сообразовались с действиями Зарайского полка, но исполнили отход последними, так как мы пропустили мимо себя по крайней мере 8 рот полка, которые я поздравлял с победой; я сказал им, что хорошо знаю их командира и провозгласил за него «ура». Один из батальонных командиров на вопрос, останутся ли зарайцы на позиции, заявил, что «полк исполнил на сегодня свою задачу и теперь собирается к командиру полка, чтобы идти в свой корпус». Ни от кого никаких распоряжений не поступало. Принимая во внимание, что противник был отброшен на значительное расстояние, а люди отряда переутомлены после 3-дневного боя и трех бессонных ночей, а, оставаясь на позиции, были обречены мокнуть и дрогнуть, я решил в сумерках отвести отряд за позицию, в ближайшую деревню, чтобы дать им хоть несколько часов отдохнуть, а главное обсушиться. Впереди же оставил 1½ сотни уссурийцев, поручив Желтухину охранение и соприкосновение с противником. Хотя люди не ели с 4 часов пополудни вчерашнего дня, и удалось достать мяса для варки пищи (свиней), никто не ел, и выданные порции (варили на китайских очагах по фанзам) были съедены на следующий день утром уже на позиции. Серьезно опасаясь за переутомление частей отряда, ввиду неприсоединения обещанных рот князя Амилахори, я донес об этом начальнику 3-й стрелковой дивизии, которому мой отряд был подчинен генералом Ивановым. Должен заметить, что это подчинение стало мне известно лишь к вечеру, в конце боя, или даже по окончании его.

Я все время доносил непосредственно в штаб корпуса (или Восточного отряда). Впоследствии, в сентябре месяце, Генерального штаба капитан Ратель говорил мне, что в штабе корпуса совершенно не знали, что делал вверенный мне отряд 13 августа; я не обратил внимания на эти слова, потому что тогда уже все отлично знали о том, что, только благодаря именно нашим действиям, японцам не удалось сбить правый фланг Ляньдясаньской позиции, а роль Зарайского полка является совершенно второстепенной, но еще позднее, уже при заключении мира, я узнал от генерала Мартынова, что мои подлинные донесения остались у войскового старшины Висчинского, который передал их ему как важнейшие документы на пользу интересов Мартынова в его споре с князем Амилахори; генерал любезно дал мне снять копию с одного из них[42], и не мог найти в своих бумагах другие. Интересно знать, на каком основании, по какому праву Висчинский перехватывал мои донесения и не посылал их по назначению – командиру корпуса или в корпусной штаб. А может быть, он получил их из этого штаба впоследствии, но, насколько мне кажется, такие документы не дарятся штабами кому бы то ни было. Странно также, что г. Мартынов, состоя в должности именно начальника штаба 3-го Сибирского корпуса и занимаясь расследованием боя 13 августа, даже составлением какого-то официального документа: «Описание совместных действий трех героев (Мартынова, уже получившего орден Св. Георгия, генерал-майора Столицы и войскового старшины Висчинского, требовавших