Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

задержку (обстановка в серьезном бою меняется не только ежечасно, но ежеминутно), а вовсе не на отказ от наступления, которое вверенный мне отряд и предпринял до прихода зарайцев. Мне было крайне приятно прочитать в книге Мартынова, спустя почти 4 года после сражения, мои донесения, ибо я увидел, что они только подтверждают точность сделанных мною описаний боя 13 августа (все напечатанное в настоящем труде было мною написано в начале 1906 года, т.е. когда память уже могла не сохранить некоторые подробности), а, главное, рельефно обрисовывают стойкость и мужество войск вверенного мне отряда. Во всех трех донесениях прежде всего бросается в глаза их спокойный и уверенный тон; нет и тени опасений за исход боя, и нет и намека на желание получить подкрепления (хотя даже обещанные не приходили). Фраза третьего донесения: «Японцы двигаются западнее Тасигоу – Павшугоу; там сегодня или завтра будет их артиллерия», показывает, что на этот день, в данную минуту, я считал дело выигранным, и понятно почему: две доблестные железные роты отбивали уверенно все попытки противника на восточном берегу долины; западный берег наблюдал Бровченко и не доносил об опасности, а этому офицеру я верил, как самому себе; в резерве были 1½ сотни под начальством Долгорукова и Желтухина, под начальством которых эта крупинка стоила больше, чем масса; а, главное, у противника не было артиллерии, и следовательно, по опыту нравственных сил вверенного мне отряда за два предшествующих дня я знал, что батальоны японцев нам не страшны. Но я не считал японцев плохим противником и должен был ожидать, что они догадаются ввести в дело артиллерию, и, следовательно, тогда обстановка должна была измениться к худшему, о чем и предупреждал, но опять-таки не запугивая начальство, давая даже срок до завтрашнего дня. Повторяю, что, прочитав свои донесения впервые через почти 4 года, я испытывал чувство, какое испытывает человек, когда может сказать себе, что он вполне успешно выдержал выпавшее на его долю испытание. И действительно, ведь вверенный мне отряд с 7 часов утра 11 августа и до 10 часов утра 13-го парировал решительные удары противника на правый фланг Ляньдясаньской позиции Восточного отряда, а вернее всей Южной группы Маньчжурской армии; уже по неоднократным натискам японцев на нас – горсть или крупинку всей массы – командная власть испытывала много тревог и опасений: командующий армией (Куропаткин), командир корпуса (Иванов) и начальник фланга (Кашталинский), сидевший за нашею спиною начальник довольно значительного отряда (Греков) – все просили, требовали, получали и посылали резервы и подкрепления, а мы, стоя на страже, бессменно, непрерывно, отражая удар за ударом, ни разу не попросили о подкреплении, а, как ни были слабы и ничтожны своим числом, исполняли свой долг и ни мгновения не опасались, не сомневались и не только не преувеличивали опасность, а скорее в своих донесениях ее умаляли. Теперь, когда пишу эти строки, я хочу, чтобы они были для Вас победным гимном, мои дорогие, доблестные соратники: князь Долгоруков, Кантаров, Томашевский, Желтухин, Чернояров, Васильковский, Бровченко, Зеленков, Ребиндер, Секретев, Ушаков, Самохвалов, Быков, павшие на поле брани Белогорский, Серов и другие, до последнего стрелка и казака, имен которых, к сожалению, я не знаю и никогда не узнаю.

Когда я раздавал патроны, ко мне подъехал войсковой старшина Висчинский с сотником Эксэ и заявил, что он командует частями, высланными из отряда генерала Грекова; это было не ранее 10½ часа утра. Я отлично помню свое заявление, что совершенно не понимаю, зачем он находится здесь, если не прислан в мое распоряжение, так как моя позиция упирается правым флангом в долину Тасигоу – Павшугоу, а потому не только ему, как составляющему часть отряда Грекова, но всему отряду последнего давно пора занять высоты правого западного берега долины, так как противник может охватить нас с этой стороны. Оба офицера скоро ушли, и явился какой-то капитан Генерального штаба, заявившей что прислан из главной квартиры (точно не помню от кого, а также и фамилию офицера) ознакомиться с положением дела и очень рад, что встретил именно меня. Я указал ему на два пункта, удобных для наблюдения: позиция конно-горных орудий левее нас, на участке генерала Столицы, и мой наблюдательный пункт; первый был, конечно, выгоднее, как более командующий и центральный; мои казаки могли провести его туда; второй также имел большой кругозор. Капитан отправился ко мне, где сидел с полуротою Томашевский; как раз его передовая цепь открыла редкий огонь. Капитан спросил меня: «По ком стреляют ваши люди?» – «По японцам». – «Но я не вижу противника». – «Вы хотите увидать японцев – это трудно, ибо они отлично применяются к местности, а вот вы сейчас их услышите». – «Что это значит?» – «Значит, что начнут свистать пули». Капитан сказал, что ориентировался в обстановке, побыл минуты две и уехал. Противник снова начал перестрелку. Я приказал Кантарову со своей ротой продвигаться вперед до первоначальной позиции, а если возможно дальше, и хотел двинуть резерв Томашевского, когда увидел, что к нам поднимается князь Долгоруков. Мы расцеловались; я сказал ему, что докладывал командиру корпуса о представлении его к Георгиевскому кресту. Князь сообщил весьма утешительные сведения о состоянии его сотни. Он получил в полку людей и привел с собой до 60 винтовок. Не задерживая его более, я отдал ему такое приказание: «Сейчас перехожу в наступление; вот идет вперед Кантаров; принимайте начальство над резервом – казаками и наступайте вслед за ними; можете сперва спешенными частями занять сопку, с которой спускается Кантаров; но вообще вам указывать нечего; вы знаете, что нужно делать». Кажется именно в это время я заметил, что в долине и по обеим ее берегам развертываются зарайцы; около 11½ часа их передовые части (цепи) выровнялись с нашими. Полк вел все время бешеный огонь и, по моему мнению, совершенно зря. Вообще наблюдая бой пехоты правее и левее вверенного мне отряда в этот и последующие дни, я пришел к заключению, что у нас слишком не берегут патроны. Я приказал Томашевскому вести вперед свой резерв и хотел идти с ним, но должно быть вследствие утомления (я не спал уже трое суток, считая с 10 августа), а может быть, и легкого солнечного удара (было невыносимо душно перед ливнем) мне сделалось дурно. Казаки, несмотря на сильный обстрел нашего тыла учащенным огнем противника, сбегали вниз и принесли две коробки от патронов, наполненные грязной водой, которой облили мне голову. Васильковский помог спуститься с высоты, но стоять на ногах я не мог и лежа приветствовал стремившихся вперед стрелков