Бородинское поле - Иван Михайлович Шевцов

с каким-то легкомысленным французиком, взлеты и падения которого были чистой случайностью, суммой обстоятельств, лишенных логической закономерности. Не с бóльшим почтением он относился и к предшественникам Наполеона, всем этим цезарям, чингисханам, тамерланам. У них не было размаха, не было идеи, хотя бы самую малость напоминающей идею «Майн кампф». Они не владели полководческим и государственным гением, которым одарил всевышний его, Адольфа Гитлера. Нет, он еще не сказал своего слова и истории, которое он должен, обязан сказать. И непременно скажет. Признание Йодлю было лишь постыдной минутной слабостью. Он не сложит оружия, пока в его распоряжении останется хоть один батальон. Он поведет этот батальон в последнюю контратаку и, если судьбе и богу будет угодно, погибнет вместе с последним солдатом. Может, этим солдатом будет последний немец. И пусть! Пусть гибнет нация, оказавшаяся недостойной своего фюрера. Значит, она того заслужила, такова ее историческая судьба. Да сгинет народ, недостойный своего повелителя.

Гитлер с силой ударил по глобусу, и тот бешено завертелся. Он смотрел на этот мелькающий пятнами вихрь мутными глазами и уже не различал ни океанов, ни материков. Ему виделось сплошное белое, заснеженное поле, над которым со свистом и завыванием мела жестокая, обжигающая поземка.

Глава 20

Святослав Макаров считал себя практически здоровым – рана зажила, чувствовал он себя хорошо, иногда, правда, бок еще побаливал, но об этом он помалкивал – не то что врачам, даже своей тетушке Варе не признавался – и недоумевал, почему его не выписывают из госпиталя, когда там, на фронте, началось сейчас самое главное – наше наступление. Началось без него и, чего доброго, без него закончится. И все из-за главврача Бориса Всеволодовича, что-то волынит, откладывает: погоди немножко, на следующей неделе посмотрим, тогда и решим. А придет эта неделя – заводит старую песню: подождем до следующей. Мол, ты должен возвратиться в часть капитально отремонтированным, рука должна крепко держать винтовку. Ну и что? И будет держать. Не в руку ж ранен, а в бок, ребро поцарапало. Доктор говорит: кость – дело серьезное. У них все серьезное… Перестраховщики. Рана-то зажила, только след на коже остался – память о Бородино. А ребро что, ребро тоже со временем заживет. Хожу же и даже бегать пробовал – ничего. Так, иногда кольнет при резком движении. Святослав даже Варю просил повлиять на свекра. А Варя с болью в сердце вспоминала: вот так же брат Игорь спешил, не терпелось ему со смертью своей встретиться. Святослав подозревал, что Варя в сговоре против него с главврачом.

В госпитале, впрочем, как и повсюду в эти дни, царил радостный подъем в связи с нашими победами на фронте. Фронтовые новости здесь знали не только по сообщениям радио и газет. Их получали из первых уст, от самих участников сражений, прибывающих в госпиталь после ранений. Атмосфера общего ликования, казалось, целительно действовала на раненых. Святослав Макаров не был одинок в своем желании поскорей оставить переполненные палаты, чтоб идти в свою часть, к друзьям-однополчанам, и – снова в бой, теперь уже наступательный. Таких было много, главным образом среди молодых солдат и офицеров и в особенности среди тех, чьи семьи, родные и близкие оставались на оккупированной гитлеровцами территории.

Слава решил про себя твердо: если на будущей неделе его не выпишут, он поступит точно так же, как поступил его дядя Игорь, который был для него идеалом во всем. Он тайком убежит из госпиталя, только на минутку заявится к бабушке и дедушке, простится со стариками и сразу, не теряя времени, на попутных машинах или в эшелоне подастся на фронт. Он считал непростительным для себя, чтоб начатое контрнаступление и разгром немцев под Москвой происходило без его участия.

Он сидел возле столика дежурной сестры – сегодня дежурила тетя Варя – и читал роман Аркадия Первенцева «Кочубей». Это была его любимая книга, впервые читал он ее еще в школе и теперь перечитывал с не меньшим, а пожалуй, даже с большим интересом, читал запоем, восхищаясь доблестью красных воинов и лихостью самого комбрига Ивана Кочубея. Святослав хотел подражать Кочубею и быть хоть немножко похожим на него. Он представлял себе Кочубея зримо, осязаемо, будто был лично знаком с ним, казалось, он знает о нем больше, чем было написано в книге. Ему думалось, что Кочубей и Игорь Макаров очень схожи между собой, что это настоящие люди, герои его мечты, что лучше и прекраснее их да еще, пожалуй, Чапаева он никого не знает. О подвиге дяди Игоря ему рассказывала тетя Варя и один раненый танкист, который лежал здесь же, в госпитале, и был знаком с лейтенантом Макаровым.

Читая о Кочубее, он почему-то думал об Игоре. Ему приходила совершенно фантастическая мысль: в самую трудную минуту боя бригады Кочубея с беляками неожиданно в тылу белых появляется тридцатьчетверка Игоря Макарова – и враг разгромлен. Кочубей остался жив, и, возможно, теперь он был бы уже генералом армии, а то и маршалом.

Дежурная сестра редко когда присядет у своего столика, все снует по палатам – тому перевязка, другому лекарство дать, третьему укол. А раненых много, койки стоят и в коридоре. Подошла к столику, сунула штепсель в розетку – шприцы прокипятить надо. Слава оторвался от чтения, поднял глаза на Варю, удивился: какая-то она сегодня беспокойная, пожалуй, даже суетливая. Может, что случилось?

– Тетя Варя, а ведь дядя Игорь, может, еще жив. В плену только. Тот лейтенант-танкист, который вместе с ним воевал, не сказал определенно, что Макаров убит. Танк его подбили, это совсем другое дело.

Варя только вздохнула.

– Тетя Варя, ты говорила с главным?

– О чем? – не сразу догадалась она.

– Ну обо мне. Сколько же можно здесь околачиваться?

– Борис Всеволодович сейчас оперирует полковника. Тяжелое ранение.

Просто отговорка, не хочет она похлопотать за него. Ну и не надо. Он убежит.

Пришла нянечка с первого этажа. Сообщила, что сестру Остапову внизу в вестибюле какой-то лейтенант спрашивает.

– Меня? Лейтенант? Какой лейтенант? – встрепенулась Варя. – Раненый?

– С фронта, стало быть. И совсем не раненый, здоровый. В полушубке и с мешком за спиной. Поди, милая. Сюда его не пускают. – И удалилась торопливо и хлопотно.

«Боже мой, наверно, от Олега. Что-то с Олежкой… Не иначе. Предчувствовала, с утра себе места не находила». Она еще больше засуетилась, лицо побледнело, в глазах испуг. Святослав заломил уголок странички и положил книгу на стол. Столь явное волнение Вари передалось и ему.

– Пойди, тетя Варя, я тут присмотрю.