Чешские повести и рассказы - Карел Новый

стараясь, чтобы это не было заметно, и ловко давал понять, что он не столь бесчувствен, как это кажется, хотя ему и приходится играть роль хладнокровного англичанина, — иными словами, всячески подчеркивал свою привлекательную и наивную непосредственность — то есть как раз то, что ему никак не было свойственно: и как мужчине, и как представителю косметической фирмы с мировым именем. А у Марии от всего этого кружилась голова. Головокружение в присутствии Грига она испытывала уже два года — с тех пор как он начал ездить в Прагу, где она была главным уполномоченным по делам фирмы «Элизабет Арден» в Чехословакии.

Эмануэль Скоба, один из заместителей директора фабрики и член директората с довоенным стажем, отнюдь не отличался бесхарактерностью; однако здесь он был совершенно беспомощен.

Он видел, как Григ в гостиной подавал розы Марии и как Мария их принимала, — и будто колючка вонзалась в его сердце. Но ему приходилось вежливо кланяться и улыбаться, словно эти розы предназначались ему. Перед ужином Мария подавала виски в голубом салоне. При этом она мечтательно закатывала глаза, а потом появлялись блюда с бесконечными закусками, под конец сладкое. За ужином Скоба узнавал от жены совершенно неслыханные вещи. Торговля у нее идет прекрасно, заказы постоянно растут, реклама и оформление товаров мисс Арден первоклассные, продажа идет в самых лучших парфюмерных магазинах — от Карловых Вар до Прешова. А на вопрос о ее собственных финансовых успехах она лишь показывала рукой на свои блестящие апартаменты — и Скоба сжимал зубы. Потом другой рукой, унизанной бриллиантами, она легонько касалась хрупкой пагоды, которая служила украшением и стояла на низкой подставочке у кресла, и, повернувшись к окну, за которым падал снег, принималась говорить о лошадях и бегах, которые будут этой весной. Потом-речь пошла о том, во сколько обходится машина, прислуга и строительство дачи в Нирске. Касаясь финансовых дел, доходов и расходов, Мария говорила только о себе, только в единственном числе, и Скобе тогда казалось, что он вообще более не существует.

Однако это еще было не все, главное началось после жареной индейки и после кофе.

Кофе снова подавали в голубом салоне. Мария снова коснулась рукой пагоды, стоявшей около кресла, и тогда лондонский красавец сказал: «Какая хрупкая и тонкая деревянная резьба — Восток! Когда я был у вас в последний раз, я не видел ее». А потом немного наклонился, словно хотел заглянуть ей в душу: «Ведь не было, не правда ли? Нет, не было. А вы знаете, ведь это, собственно, лампа?» И когда Мария удивленно вскинула ресницы, Григ с улыбкой добавил: «Внутрь можно вставить лампочку, а здесь вот среди колонок вставлены стеклышки. Так что ваша пагода может засветиться разноцветными огнями». И Мария не нашлась, что ответить. Скоба стоял поодаль и чувствовал, как она презирает его. Ведь это он принес ей пагоду, но ему и в голову не пришло, что это лампа — резьба была достаточно красива и сама по себе.

— Ничего, — сказала Мария, — я завтра же пошлю за электриком, и он ввернет туда лампочку.

Когда гость ушел, Мария набросила халат и легла к телефону на свой диван. У нее под рукой была бонбоньерка и лампа с розовым абажуром. Здесь, собственно, была ее канцелярия. Отсюда — с дивана с лампой и бонбоньеркой — она и руководила всеми торговыми делами фирмы «Элизабет Арден» в Чехословакии, и каждый ее телефонный разговор оборачивался немалым барышом.

— Телефон — самое ценное, что есть у человека, — сказала она, и Скобе стало от этого совсем не по себе. Он налил себе рюмку «Генесси». Будь он уверен, что сейчас, в полночь, найдет в фабричном буфете Пьенишника, он немедленно поехал бы туда и выпил самого обыкновенного рома, какой пили его нирские каменщики.

Утром в пятницу, хотя еще не рассвело, в проходной, как и всегда, позвякивали жетоны. На улице было совсем темно, подмораживало, в проходной тепло, но руки зябли. В тяжелой черной меховой шапке вошел Фактор и снял свой жетон, вслед за ним — Маржикова из сушильного цеха, от холода она закуталась в серую шаль. От них веяло морозом. После них протянулась рука с перстнем — буфетчик Пьенишник. Потом прошел Вранский, человек элегантный и обходительный. Опустили жетон длинные, бледные и болезненно дрожащие пальцы кладовщика Милича, затем хрупкая мальчишеская ладонь Ярослава Рачека, который только что выучился на фрезеровщика. А потом появился Ян Лукеш. Жетоны бесперебойно позвякивали.

— Пойду загляну на коммутатор, — сказал Лукеш Рачеку и, обняв его за плечи, повел в помещение, где как раз устраивалась поудобнее пани Суха, телефонистка. Лукеш кивнул ей, посмотрел на аппарат с кнопками и лампочками и очень серьезно сказал: «Этот наш телефон — просто беда. Но может, на следующей неделе и исправим. Будет у тебя здесь, Аничка, на один рычажок побольше». Потом он немного задержался у коммутатора, стукнул по нему напоследок, и они пошли дальше.

— Какой рычажок? — спросил Рачок, когда они уже шли по асфальтированному двору в цех, и Лукеш вздохнул: «Нам нужна прямая линия к машинам. Чтобы не приходилось все время бегать к телефону в буфет… когда кто-нибудь звонит. Да и из канцелярии неудобно бегать за нами в производственный цех. Телефон нужен. Посмотри…»

Из здания канцелярии по утреннему морозу бежала бухгалтер Минкова — в пальто и платке, на носу очки, в руках бумаги.

— Вот тебе и доказательство, — сказал Лукеш, словно даже повеселев, — скоро зарплата, вот она и бегает. С самого утра. Как заведенная.

Минкова и в самом деле была как заведенная, и, наверное, при ее работе в конце месяца по-иному и нельзя. Она прошмыгнула у них за спиной и исчезла в приземистом складском помещении. Кладовщик Милич стоял за обшарпанным столиком, на котором горела лампа, и намеревался раздеться.

— Этот Милич немного странный, — заметил Лукеш, — выдумал какую-то новую теорию насчет воздуха и послал ее в Академию наук. Зачем она нужна, бог знает. Лучше бы думал о чем-нибудь полезном. Жалко его.

Лукеш прибавил шагу, резкий утренний ветер продувал насквозь, а Рачек пробормотал:

— Действительно, странно… Можно вас кое о чем спросить, пан Лукеш? — И после некоторого колебания несмело промямлил: — А как человек себя чувствует; когда у него должен родиться ребенок?..

Лукеш, тридцатилетний председатель фабричного комитета, улыбнулся. Он поздоровался с рабочими, которые шли им навстречу, и сказал:

— Ясное дело, без забот не обойтись. Но жена моя здорова, и, надо полагать, все будет хорошо… А вот на фабрике… — они входили в цех, — сегодня будет, наверное, жарко.

Это они понимали оба. Беспокойство чувствовалось уже в проходной и