Чешские повести и рассказы - Карел Новый

брат, и связь эта сохранялась с самого раннего детства. Она восприняла это как свое сокровенное, ясное и близкое, к чему не могла не прислушаться. Ее взгляд оторвался от брата, который стоял у порога, она молча подала ему руку и только через минуту пожелала ему счастливого пути. Некоторое время она еще помедлила в коридоре, чтобы убедиться, что парадное внизу отперто, а потом вернулась на кухню. Она рада была посещению брата-железнодорожника из Турнова… И наверное, очень хорошо, что он приехал именно сегодня. Наверное, это судьба. И Мария Минкова подумала: «Посмотрим. Если еще будет какая демонстрация, я тоже пойду вместе с фабрикой. Почему бы мне не пойти? Что я, враг, что ли?» И сразу будто камень свалился с ее плеч. Но забота и беспокойство все-таки не отпускали ее. Забота и беспокойство о Томаше. Она села за пустой кухонный стол и сидела тихо и долго. И поднялась только к полночи, когда Томаш вернулся домой.

А потом пришла среда — двенадцать часов дня… Тогда на фабрике услышали важное сообщение: президент принял отставку оппозиционных министров.

В ту минуту, когда лопнула ось рокового колеса истории и фабричный двор наполнился шумом и гамом, Лукеш, Фактор и художник-график Гакл входили в тихий склад кладовщика Милича. Милич остолбенело стоял над обшарпанным столом. В руках он держал большой белый конверт с грифом Академии наук, и пальцы его дрожали. Он смотрел на стопку исписанной бумаги и тер рукой лоб.

— На дворе опять какое-то собрание, — вдруг встрепенулся он и затем, приходя в себя, расстроенно шепнул Лукешу: «Почему вы не собрались в сушильне? В сушильне гораздо больше места и теплее».

— Пан Милич, — улыбнулся Лукеш, — знаете, нам нужны краски, надо быстро, еще перед выходом на демонстрацию успеть написать несколько плакатов.

Милич поднял брови, молча повернулся и принес две коробки красок.

— Вот оранжевая и фиолетовая, — протянул он краски с отсутствующим видом. — Вам, наверное, такие нужны краски.

Лукеш и Гакл засмеялись, а Фактор сказал:

— Господин Милич, нам нужна желтая. Но главным образом красная…

Они взяли краски на двор, принесли бумагу, полотно и молотки, а молодой Рачек сбегал за гвоздями и палками. Люди окружили их со всех сторон. Лукеш сбросил свое короткое зимнее пальто, Гакл снял шарф, а Рачек — даже и шапку. Хотя утром шел снег, теперь, к полудню, потеплело. Асфальт был сухой, чистый, как вымытый, и высоко над заводской трубой и двором в зимнем небе светило солнце. Гакл взял метр, карандаш, кисточку… и дело пошло…

— Бог ты мой! — сказал Пьенишник, выглядывая из-за стойки в окно. — В плакатах, конечно, сила. Это, конечно, вещь! — Он сгреб со стойки деньги и налил Вранскому пива. Столовая была полна народу. Где-то в дыму и шуме стояли Драбкова и работница Маржикова. Говорили они, как все, только о том, что сейчас произошло и что будет дальше, а также о вчерашней всеобщей часовой забастовке.

— Что коммунистам! Им бы только бастовать! — сказал Пьенишник из-за стойки. — Всегда они бастовали. Что-что, а бастовать коммунисты умеют. Но в Праге начинают стрелять. Минуту назад мне звонили. Не будь этого телефона, мы здесь в предместье ничего бы и не узнали. На Штепаньской улице у Алькрона полиция стреляет. Да, нечего сказать, красиво начинается социализм!

В то время пока он произносил свою тираду собравшимся около стойки, по двору, лавируя среди людей, пробежала Минкова, как всегда в очках на носу и с бумагами в руках.

— Черт те что! — внезапно взорвался Пьенишник, будто проглотил что-то острое или его обуял непонятный бес, — идет гражданская война, а эта женщина все носится со своими бумагами то туда, то сюда… А вы знаете, что утверждает этот безумный со склада? — негодовал Пьенишник, — что на фабрике самое маленькое пространство в холодильнике — из-за холода. А ведь прав, мерзавец! Мне некуда девать колбасу!

— Почему вы так не любите Минкову? — спросил Вранский каким-то чужим голосом. Пьенишник деланно засмеялся:

— Да что вы, господин инженер! Прекрасная женщина, я, наоборот, люблю ее. Она мне по максимальной считает сверхурочные, а налог — по минимальной. И когда она говорит со мной об этом своем сынке-архитекторе, я готов поверить, что это он построил Градчаны. — И он налил себе еще.

Лукеш, распоряжаясь красками и кистями, сказал Гаклу:

— Наше обязательство выполнить двухлетку к 28 октября ты напиши вот на этой полосе. Мы понесем это впереди. Может, Ярка Рачек… или кто еще.

А в столовой у стойки вдруг что-то разбилось. Это Пьенишник разбил ни больше ни меньше — пол-литра.

— Будь моя воля, — снова весело смеялся он, наливая пиво, — я бы все здесь сжег и сровнял с землей. Все время кто-нибудь недоволен, все кричат, что кругом грязь, неубранные столы, сквозняк. Говорят, мол, сарай, а не столовая. А с кого спрашивать? Ясное дело — конура и есть конура! Хоть бы чуть перестроили или отремонтировали. Купили бы линолеум, холодильник побольше и оборудовали бы вот это. — Он показал рукой на стойку. — Я что? Я всего-навсего буфетчик. Будь это все мое, вы бы увидели, что бы я тогда сделал! А… господин фрезеровщик, — он поднял глаза от крана бочки и уставился на Рачека, который подошел к стойке, — вам чего: джина, кюрасо, чинзано с лимоном и льдом…

— Пива, — ответил паренек и протянул деньги…

Вдруг неожиданно рядом оказался Скоба.

Он как с неба свалился — в темном костюме, белой рубашке и шелковом галстуке, вынырнул откуда-то из шума и гама, бледный и замкнутый, и все пристально уставились на него. Только Пьенишник не глянул.

— Совсем мальчишка, едва выучился — и туда же, бастовать, — бубнил он, глядя вслед Рачеку, который с пивом направлялся в дальний угол столовой к Маржиковой, — наверное, и на демонстрацию собирается! С такими-то, уж конечно, победа обеспечена! — все иронизировал он и только потом повернулся к Скобе.

— А вы знаете, что на Штепаньской стреляют, господин заместитель? Чего подать пить? Надеюсь, не рома, как прошлый раз?

В это время в каморке за стойкой зазвонил телефон, и Скоба сделал знак Пьенишнику взять трубку. Приказал, как слуге. И Пьенишник без разговора пошел. А потом вскоре…

Вскоре в шумный кружок людей, образовавшийся вокруг Гакла, ворвались Маржикова и Драбкова, и Маржикова, вся сияющая, закричала:

— У Лукеша — сын!

Известие разлетелось молниеносно. Все вокруг Лукеша так и застыли.

— Говорю, сын, сейчас только позвонили из роддома.

Лукеш сначала даже не поверил. Потом рассмеялся, просиял, и тут на него обрушилась лавина рукопожатий, все хотели обнять его или хотя бы просто похлопать по плечу.

— Поехать бы