Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Чего тебе там делать, тебя туда даже и близко не подпустят, — смеялась Маржикова, а Драбкова добавила:

— Главное, жена и ребенок здоровы! Чего же еще! Немного уж потерпите!

Лукеш снова засмеялся, всплеснул руками и, глядя на большой картон, пока еще не исписанный, крикнул Гаклу:

— Давай, давай, Вашек. Пиши. Пиши, вот хоть здесь: «За счастливое будущее наших детей!»

— Бутылку бы с тебя, а не лозунг! За такое-то известие, — обиделся Пьенишник, наблюдая через окно за происходящим, — и зачем только я ему передал… Этот фанатик способен превратить демонстрацию в торжественный королевский выезд. — Он говорил это, обращаясь к Скобе, невнятно, сквозь зубы. И вдруг заметил, что Скобы уже нет. Скоба исчез в шуме так же внезапно, как и появился, а у стойки опять были новые лица. Вранский сидел на стуле спиной к окну и уныло смотрел на поллитровку, которую держал в руках, и говорил о том, что многие министры его партии провозгласили сотрудничество с коммунистами.

— Не знаю, как теперь быть, — сказал он кому-то, кто стоял около него, а потом поднял глаза к стойке и неожиданно произнес: — Знаете, господин Пьенишник, оно ведь по-всякому бывает. Один из демонстрации сделает королевский выезд или шествие, а другой — погребальную процессию. Я знаю Рачека, господин Пьенишник, он порядочный, трудолюбивый паренек и сирота. Отец у него погиб на одном заводе в самом начале войны…

А Пьенишник никак не мог понять, зачем ему это говорят. Он думал о том, что у Лукеша родился сын и что об этой новости ему следовало бы молчать, а он зачем-то передал. Потом он взглянул через окно на двор и затаил дыхание.

Люди стояли колонной по пять человек, с транспарантами на палках, и все было готово к шествию. Но многие еще бегали, о чем-то договаривались между собой и смеялись.

Пьенишнику казалось, что происходящее во дворе становится похожим на большую свадьбу. Под окном столовой было совсем шумно. Около Лукеша, Фактора и Гакла все время толпились люди и так радовались, будто это у них родились дети. И Рачек в своей простенькой кепочке там прыгал с лозунгом, и Минкова была там.

Минкова стояла, поблескивая стеклами очков то на Лукеша, то на Гакла, давно уже сделавшего последнюю надпись, и улыбалась лозунгу, который Рачек держал в руках. Улыбалась она робко, ибо к такому радостному и сильному взрыву чувств она, конечно, не привыкла. Она была в своем зимнем пальто и платке, готовилась встать в общую колонну и отправиться вместе со всеми! Пьенишник не выдержал, сжал кулаки…

Пьенишник за стойкой сжал в кулак руку с перстнем на пальце, а за его спиной в каморке раздался телефонный звонок. Несмотря на шум и гам, звонок услышали все, кто был поблизости. А Пьенишник слышал его как никогда, будто одновременно звенело и у него в голове. Его словно подхватил какой-то вихрь предчувствия… Пьенишник схватил свою рюмку, опрокинул ее и стремительно бросился к телефону.

— Что он, озверел? — сказал кто-то у стойки. — Неужели его бесят эти телефонные звонки? — Но в это время Пьенишник был уже в чуланчике и кричал в телефонную трубку.

— Что? Не слышу! Минкова? Минкова? — кричал он, затем минутку помолчал, потом положил трубку и, бледный, вернулся к стойке.

— Невероятно! — воскликнул он как раз в тот момент, когда через закрытое окно со двора донесся взрыв веселого смеха. — Невероятно, такое стечение обстоятельств, и в такую минуту! Какой удар! — И вышел из столовой во двор.

— Звонили вам, Минкова. Спрашивали, не работаете ли вы на этой фабрике? — крикнул он в веселый гомон около Лукеша. Его голос и бледное лицо оборвали смех. — Вас спрашивали, пани бухгалтерша, спрашивали, не живете ли вы на Рыбной улице. Господина архитектора нашли на Штепаньской перед Алькроном на мостовой. Его отнесли домой, и вы должны немедленно ехать. Там стреляют в студентов, — крикнул он, — спешите, может, он уже умер.

У Минковой потемнело в глазах.

— Да что же это такое! — проговорил Фактор, чуть опомнившись, и, прежде чем весть разнеслась по двору, кинулся в столовую за Пьенишником. Лукеш видел, как дрогнуло в руках Рачека древко транспаранта, как руки его затряслись… А потом он одеревенел. В неподвижности застыли и все остальные. Все, кто там был. Веселье оборвалось. Во дворе завода внезапно словно потемнело. Настроение победной манифестации исчезло. Люди стояли, но было похоже, что они пришли на похороны. Все Минкову знали, о ее сыне тоже слышали — и теперь эта страшная смерть пришла как бы к каждому в его собственный дом.

— Совершенно невероятно! — повторял Пьенишник в столовой за стойкой, — один превращает демонстрацию в королевский праздник, а другой из демонстрации делает похоронную процессию! Подумать только, такое совпадение. — И он поспешил к телефону вслед за Фактором. Фактор совершенно не понимал его слов, как, впрочем, и никто другой, даже Вранский, и, главное, теперь было не до Пьенишника. Фактор дозванивался насчет машины. Потом подозвал Ченека.

— Пани Минкова, спокойнее. Это наверняка ошибка, — сказал он, вернувшись в столовую. — Но по телефону толком ничего не узнаешь, не проверишь. Лучше будет, если товарищ Ченек вас немедленно отвезет домой.

А Ченеку сказал:

— На трамвае сейчас не доедешь, идут демонстрации. Ты возьми еще Маржикову, потом вернись и расскажи, что произошло. Мы к этому времени, наверное, будем уже на Соколовской.

Фактор помог Минковой сесть в машину, и Маржикова села рядом с ней.

Лукеш на дворе разговаривал с людьми. Некоторые все еще оставались в колонне, другие собрались в небольшие кружки. У многих в руках были портфели или сумки, кое-кто держал транспаранты и лозунги. Настроение у всех было подавленное.

— Ты говорил, не будут стрелять! — крикнул кто-то Лукешу, и Лукеш только грустно кивнул.

— Разве этот парень мог быть врагом! — раздался еще один возглас.

А потом вышел из столовой инженер Вранский. Хмурый, как и все остальные, он подошел прямо к Лукешу и сказал:

— Вот оно как, товарищ! У вас сын родился, а у нее умирает! Признайте, что это несправедливо… — И Лукеш на мгновенье поднял голову и посмотрел в зимнее февральское небо. Оно было то серое, то ясно-голубое, но тяжелое, словно стальное или каменное. Такая же тяжесть легла на него и давила его, как скала.

— Да, — ответил он Вранскому, — ужасно. — Он не пытался найти никаких других слов. Когда его глаза встретились с глазами Рачека, он заметил, что этот паренек из жижковского предместья все же пытается овладеть собой и