Чешские повести и рассказы - Карел Новый

знаете, что это такое? Ну, его еще называют мотоциклом в дождевике. У него два колеса спереди и одно сзади, он фыркает и передвигается этак солидно, километров по тридцать в час. В нем человек кажется обезьяной на жердочке. Я в него ни за какие коврижки больше не сяду. А Мирек обменял на эту дрянь новенький мотоцикл «киев». Я думала, меня кондрашка хватит. «Что ты натворил, сумасшедший, — говорю ему, — лучше порядочный мотоцикл, чем такая пародия на автомобиль». В воскресенье мы тащились в этой калоше под парусом по шоссе и обогнали за все время только стадо коров и какую-то старуху с тачкой. Мимо нас проносились всякие «татры» и «волги», да еще издевались над нами: «Куда вы тащитесь, черепахи? Не взять ли вас на буксир? Есть там у вас мотор или вы нажимаете педали?» Словом… После этого мы страшно рассорились, и, видно, между нами все кончено. Впрочем, ничего не знаю. Сейчас я понимаю, что он хотел доставить мне удовольствие. И вообще знаю, что он меня любит даже больше, чем свои счетные машины, и зверски мучается со мной, потому что я по сравнению с ним взбалмошная и… наверное, его не стою.

— Ну а вы… вы любите его?

— Да разве я знаю! — резко и почти сокрушенно воскликнула она. — Как-то чудно, правда? Когда человек любит, он должен был бы это знать, так ведь? Но у нас все ужасно запутано, совсем как в Конго. Мы совершенно не подходим друг другу, хотя… Еще двадцать километров… Часы у вас точно идут? — Она протянула мне пачку сигарет с фильтром — это, мол, не так вредно для легких, но сама не закурила.

Вертела сигарету в пальцах и под звуки мотора стала что-то тихонько напевать. Я понял только, что это песня о каком-то господине Робком, очевидно нечто «сенсац»…

— Воображаю, что вы обо мне думаете!

— Ничего не думаю. Не люблю делать скороспелых выводов.

— Впрочем, это неважно. Вероятно, что-нибудь в таком роде: вот она, наша морально разложившаяся молодежь! Джаз, вечеринки, останавливают машину на шоссе. Сейчас любят делать из этого страшно сложную проблему, ставят фильмы. Скажем, девочка, сирота, или: дома отец колотит мать, или для разнообразия: родители разводятся, девочку никто не любит… Взрослые во всем виноваты — и баста! А почему бы и не так? Но у нас дома никто никого не бьет, семья абсолютно порядочная, кроме меня, пожалуй… А наш папа, как теперь говорят, ценный кадр. Невероятно порядочный человек. На заводе его постоянно премируют, он активный общественник, кроме всего прочего, организует экскурсии в старинные замки и крепости. Здорово? Вы бы посмотрели, как у нас разукрашены окна Первого мая! Словом, положительный герой, как по заказу. Может, вы думаете, что он вечно пропадает на собраниях, никогда дома не бывает и потому дочка у него связалась со стилягами? Ошибаетесь, как раз наоборот! Он действительно хороший и никогда меня не бьет. Прочел у Макаренко, что нельзя воспитывать ремнем, и принял это всерьез. Он все принимает всерьез. С тех пор он применяет метод убеждения и ужасно добросовестно агитирует меня вести себя порядочно. Жизнь, мол, не развлечение, нельзя жить только для самого себя, вот погоди, поумнеешь… А меня от этих разговоров уже тошнит, и я начинаю дерзить — господи, опять завел, я все это знаю, как стертую граммофонную пластинку! Все ясно! Ну да, во время войны вы страдали, до войны был капитализм, мы ничего не ценим, вот пожили бы в колониях — ценили бы, всем нам подают готовенькое, на тарелочке, ничего нам не приходилось завоевывать, все уже сделали вы. Короче говоря, вы нас разбаловали, а теперь удивляетесь…

— Кое в чем он прав, — коротко возразил я.

— Конечно, прав. Я не отрицаю, но что из того? Не можем же мы жить, все время вспоминая, что раньше были безработные! Это я знаю как азбуку еще из школы, из книжек, из кино и все равно об этом не помню. Я-то живу сейчас, а сейчас все по-другому. У нас, слава богу, тысяча девятьсот шестидесятый год, и у меня другие заботы. Скажите сами, при чем тут черная неблагодарность? Не виновата же я, что отец в моем возрасте тщетно мечтал о поездке в Крконоши, а я уже ездила на каникулы в Татры? У него «даже часов не было»! Ну а у меня есть. Виновата я, что ли? Почему я должна быть все время благодарна за то, что живу не так, как он, почему он меня все время этим попрекает? «Что за молодежь теперь, к чему вы, собственно, стремитесь, чего ждете от жизни? Нам пришлось все завоевывать, все заслужить, нам ничего не преподносили на тарелочке, начиная с учебников и вплоть до…» Хорошо, мы вам за все это очень благодарны, но неужели же надо все время тыкать нам этим в глаза? Незачем нам все это долдонить. Когда что-нибудь без конца повторяют, от всего этого начинает тошнить, даже если это правда! И потом… неужели мы такие безнадежно пропащие, если хотим немного развлечься? А вы, разве вы только страдали и боролись? Не думайте, отец вправду хороший. Но когда я иной раз являюсь домой поздно, то предпочла бы получить крепкий подзатыльник, чем слушать бесконечные внушения… Тоска зеленая! Или эти вечные дискуссии с дядей Карлом. Сейчас дядя уже прекратил их. Мы живем рядышком, в двухквартирном домике. Когда-то у дяди была собственная парикмахерская. Теперь он намыливает подбородки в кооперативе «Гигиена». Раньше он все ждал, что вот-вот лопнет наш строй, а теперь ждет каждое воскресенье выигрыша в лотерею, потому что в крах уже не очень-то верит, и копит деньги на телевизор. Мотороллер он уже завел. А когда он чуточку под парами — с ним это бывает, — так говорит мне: «Не обращай внимания на своего сознательного папашу, не теряйся, бери от жизни что можно. Если сама не возьмешь — никто тебе не даст, а загробное существование не гарантировано. Достаточно двух-трех водородных бомб, и те, кто выживут, будут ходить в лес с дубинкой добывать ужин. Что-нибудь ведь надо с этими бомбами делать, раз склады ими набиты. И в газетах об этом пишут». Меня эти разговоры иногда сбивают с толку.

Она зажгла сигарету, выпустила дым, наклонилась вперед и засмотрелась на небо. «До Праги — 10 километров». Из темноты навстречу нам мчался автомобиль с включенными фарами, два ослепительных глаза неслись вперед с сумасшедшей быстротой и залили нашу кабину ярким светом.

— Осел, — кратко, но точно определила она и