Чешские повести и рассказы - Карел Новый

А через некоторое время спокойно, без всякого волнения добавила:

— Знаете, я почти не помню, когда бы не ждали, что вот-вот начнется война, разве что когда я была совсем маленькой. К этому привыкаешь, стараешься совсем не думать, потому что… Но только и слышишь: в прошлом году держались, может, и в этом продержимся, но кто знает, что будет через год или два? А сколько это уже продолжается? Осточертело!

Мне показалось, что машина немного накренилась, управление мне не вполне подчинялось. Я быстро затормозил и вышел из теплой машины. С поля дул сырой ветер, меня пробрало до костей. Я быстро обошел машину вокруг, ударяя ногой по каждой покрышке с чрезмерной силой. Все было в порядке, мне просто показалось. Я огляделся вокруг. Мрак, свист ветра в кронах каких-то стройных деревьев, видимо тополей. Но уже чувствовалась близость города — на горизонте подымалось слабое красноватое зарево. Из машины донесся кашель.

— Не курите так много, если не умеете! — Я отобрал у нее сигарету.

Она даже не протестовала.

— Я, собственно, редко курю.

Перед нами выросли первые яркие фонари пригорода, машина, затарахтев по булыжнику, катила мимо домиков с палисадниками, мимо окон, пешеходов, двух урн для мусора, стоявших, как часовые, у калитки, мимо огней водонапорной башни, потом по улице с крупноблочными домами. А вот и первые уютно ковыляющие, битком набитые трамваи. Словно торжественно встречая нас, они взвизгивали на поворотах и многозначительно позванивали.

— Наконец-то добрались. Куда подвезти вас?

Она оживилась и, несмотря на дребезжание и тряску, привычным движении припудрила нос.

— Это совсем близко, я вам покажу, хорошо? Сейчас направо, потом прямо… Еще нет семи, это классно! Ваша колымага — настоящая поэма, катит как бог!

— Спасибо! — громко расхохотался я. Мы были квиты.

Машина пробиралась по сплетению улиц и переулочков предместья, шины слегка буксовали на мостовой, влажной от капель реденького дождика.

Она потянулась и зевнула, как кошка.

— Заранее слышу все домашние разговоры. Придется как-нибудь выкручиваться. А завтра еще собрание, а-а… Очень я вам надоела? С чего это меня прорвало? Представляю, что вы обо мне думаете!

— Что я о вас знаю? Для этого мне пришлось бы, как вашему отцу, спросить кое о чем, а вы воспримете это как нотацию и сочтете меня скучным моралистом. Я не рискую.

— Не понимаю, о чем спросить?

— Хотя бы… действительно ли вы знаете, чего хотите?

Она рассмеялась и изумленно покачала головой.

— Вот так выложили! Лопнуть можно! Ну что это за проблема? Конечно, теперь из всего делают проблему, но… почему бы мне не знать? Вы воображаете… Так, а теперь за угол — и я на место. Остановите, пожалуйста… Стоп! — взволнованно воскликнула она, и в ее голосе было столько нетерпения, что я резко затормозил.

Нас слегка занесло к обочине тротуара. Я нахмурился, недовольный таким завершением поездки, и укоризненно посмотрел на свою пассажирку.

— Мне надо выкатиться, — торопливо проговорила она, и на ее лице одновременно промелькнули улыбка, торопливость и внезапное облегчение.

Она вихрем выскочила из машины и замахала рукой кому-то на противоположной стороне улицы.

Я взглянул и понял. У тротуара, под светом фонаря притулилось странное существо, покрытое брезентом: два колеса спереди, одно сзади. Ага! Пресловутый тряпкоплан, или мотоцикл в дождевике.

Подле него терпеливо стоял самый сложный случай на всем земном шаре и кротко махал рукой.

Дальше все происходило, как в ускоренном фильме.

Она все-таки подошла к окну машины.

— Он? — спросил я.

Она кивнула с виноватой улыбкой и торопливо пояснила:

— Я запретила ему показываться на нашей улице с этим уродом. Люди ужасно зловредные и будут насмехаться. Просто из зависти… Факт, вы даже себе не представляете. Ведь этот уродец все-таки передвигается!

Я пожал ей руку.

— Поторапливайтесь, чтобы у него мотор не остыл.

— Ну спасибо! Пока… обитатель планеты!

Последние слова она договорила, уже переходя улицу. Я успел еще увидеть, как они встретились, протянули друг другу руки и проскользнули под брезент.

Неожиданно наступила тишина, место рядом со мной было пусто, остался лишь сладковатый аромат и вопрос без ответа. Впрочем… Право, не знаю…

Я включил мотор, он мягко зарокотал. Потом я поймал себя на том, что пытаюсь под его рокот насвистывать мотив, который сегодня услышал, но у меня что-то не очень получалось. Я включил первую скорость, медленно выжал сцепление…

И тут наконец по крыше забарабанил дождь.

Перевод Р. Разумовой.

ЭДУАРД ПЕТИШКА

БЛЕДНОЛИЦЫЕ И ИНДЕЙЦЫ

Человеку было за пятьдесят. Местность, по которой он шел, была много старше, но за последнее пятидесятилетие она особенно, до неузнаваемости изменилась. И казалось даже, что меняется она все быстрее. Да и человек тридцать лет назад выглядел совсем по-иному.

Он сошел с поезда на крохотной железнодорожной станции среди поля. Знал он ее еще с тех пор, когда деревья, росшие вокруг, едва-едва отбрасывали тень. Теперь эти липы в цвету благоухали и от них падала густая тень. Перрон тоже не избежал перемен. Навес из пластика бросал на вытоптанные плитки желтый отсвет, и две темно-зеленые скамейки блестели в этом свете ярко и весело. Между скамейками висело старое зеркало, по нему разбегались черные трещины. Когда человек заглянул в зеркало, ему пришло в голову, что он смотрит на гладкую поверхность омута, с которой сдвинут слой ряски. «Привет», — сказал он этому пожилому человеку в зеркале и улыбнулся ему. У приехавшего было хорошее настроение. Стоял июнь, светило солнце, и человек опять оказался в тех местах, где провел важную пору своей жизни, но главное — он был жив. Быть живым — как это великолепно! Но мало кто из людей осознает это! Люди принимают жизнь как нечто само собой разумеющееся. Но жизнь вовсе не самоочевидна. Какое там! Об этом знает лишь тот, кто прошел ее почти до конца.

Такие мысли приходили человеку в голову, он достаточно много думал, как свойственно людям, которые живут одни и заполняют одиночество размышлениями. И все-таки он был среди людей, служил, принимал решения, ходил на собрания. Но у него оставалось еще довольно времени сознавать, что у него нет ни жены, ни детей. Родители его давно умерли, а брат с семьей жил в Моравии. Впрочем, с братом он расходился во взглядах.

Мимо железнодорожной станции тянулось шоссе. Человек перешел дорогу и поднялся по травянистому склону. Он поискал взглядом спуск в ложбину, дорога должна была привести его туда, куда он хотел попасть. Склон зарос колючим кустарником так, что дорога иногда скрывалась в нем. Человек