Чешские повести и рассказы - Карел Новый

На дворе вдруг появился человек с костылями — счетовод Краус. Это был маленький веселый человек, и, приди он минутой раньше, он мог бы оказаться весьма кстати в общем веселье. А сейчас, видя, как он жалко ковыляет на своих костылях, люди еще больше нахмурились. Зато Пьенишник за стойкой вдруг снова почувствовал прилив бодрости.

— С помощью Крауса победа, конечно, обеспечена, — засмеялся он снова, — теперь уж нельзя не выиграть! — и бросил кому-то пачку сигарет.

— Я поднимусь с вами в квартиру, — сказал Ченек Минковой, останавливая машину у старого дома на Рыбной улице. — Есть у вас лифт?

Ненужный вопрос. Он почти тащил ее, бесчувственную, на второй этаж. С другой стороны Минкову поддерживала Маржикова. Надо было отпереть квартиру, Маржикова нашла у нее в кармане ключ, но дверь Минкова открыла все-таки сама. Она ворвалась в переднюю как раз в ту минуту, когда туда вышел соученик Томаша Мирек.

— Где Том?! — вскрикнула Минкова и бросилась в комнатку. Все это произошло так быстро, что Томаш даже не успел встать со стула. Он сидел за столом, на котором стояла пепельница с окурками, открытая бутылка и две рюмки вина. Теперь он выглядел уже не таким бледным и худым, как в воскресенье, когда здесь был дядя.

— Что происходит?.. — спросил он.

— Мария, Пьенишник ошибся, — сказала Маржикова, когда Минкова наконец пришла в себя и вновь обрела способность воспринимать, что ей говорят, — видишь, Мария, Пьенишник все перепутал.

— Или нарочно… — холодно сказал Ченек и отошел к окну.

Пришедшие выпили зноемского вина, и это окончательно воскресило Минкову. Она видела сына около чертежной доски и даже сумела заметить, что лист закончен, в углу уже нарисован домик. И она слышала голос сына: «Да… все готово… Но что все-таки происходит?» Она видела на столе налитые рюмки и пепельницу, полную окурков, и слышала: «Ну откуда же я знал, что ты придешь домой?.. Ведь, надеюсь, ты не хотела… и, собственно, что…» — и видела, сама видела обоих парней. Мирек стоял у книжных полок, Том около постели, и их удивление постепенно сменялось улыбкой. Они уже почти смеялись. По-видимому, особых причин смеяться не было, но они все-таки смеялись, перед ними словно разыгрывалась какая-то странная комедия, происходила веселая чепуха, а глаза их были совершенно спокойны и ясны. Минкова наконец успокоилась, она встала, предложила Маржиковой еще рюмку и сказала:

— Нам пора. Нужно идти на демонстрацию.

Ченек медленно ехал вдоль тротуара по Соколовской улице, навстречу им шли толпы людей с заводских окраин, шли с плакатами, транспарантами и музыкой, все устремлялись в центр города. Машина едва ползла. Ченек и женщины старались найти своих и наконец посередине Соколовской улицы они действительно увидели в колонне своих. Во главе колонны шли Лукеш, Фактор и заместитель директора Бина. Они шли твердым, спокойным шагом, но все-таки чувствовалась какая-то настороженность. Ченек остановил машину, все выскочили и побежали навстречу колонне. Колонна на секунду замерла на месте. Потом кто-то что-то закричал, но в это время люди снова двинулись, а потом пришлось прибавить шагу. Лукеш подхватил Минкову, и они пошли в первом ряду.

— Очевидно, и стрельбы никакой не было. Соврали, прохвосты, — буркнул он. — Наверно, вообще не стреляли… Ну это мы еще выясним, — пообещал он и вздохнул наконец с облегчением, будто снова родился. За его спиной улыбался Рачек, который нес транспарант «За счастливое будущее наших детей!», а за ним двое рабочих держали древко с красным полотнищем, на котором было написано: «Выполнить двухлетку до 28 октября!»

И теперь уже все с их фабрики успокоились, заулыбались и даже принялись шутить. А некоторые глубоко задумались, в том числе и Ченек. Итак, теперь уже вся фабрика еще раз шла на Староместскую площадь, где все должны были принять решение о дальнейшей судьбе страны. Фабрика в этот день была необычно пуста и молчалива, как покинутый мореплавателями остров.

Только в столовой за столом сидели трое. Пили ром, коньяк «Генесси» и содовую.

— Значит, ученые вернули вам это назад, — смеялся Пьенишник, отпивая коньяк. — И что же теперь вы будете делать со своим произведением? Чего же вы не отправились вместе со всеми демонстрировать за лучший мир?

Милич взял своими длинными пальцами стакан с содовой водой и со страдающим выражением лица ответил:

— Я пошел бы, только уж очень холодно. К тому же на улицах такая давка. Надо бы подождать, пока потеплеет. А что касается моих трудов, я буду продолжать. Только это и важно для человечества.

Пьенишник смеялся, смеялся до слез, потом взял свою рюмку и налил рому. Заместитель директора по торговой части Эмануэль Скоба в белой рубашке и шелковом галстуке сидел, навалившись на залитый вином грязный стол, и говорил о своей недостроенной даче.

— Пейте, пейте, — приговаривал Пьенишник, пододвигая ему ром. — В один прекрасный момент, и даже очень скоро, я еще загляну сюда, в эту конуру. Заскочу, чтоб выпить здесь пива. А придет время, зайду и в «Алькрон» и велю, чтоб меня обслужил сам директор! Только вот построю мотель!

— Вы сошли с ума! — внезапно встрепенулся Скоба, он словно вдруг опомнился. — Вы думаете, это возможно? Строить? Частное предпринимательство? Да ничего теперь нельзя, ничего невозможно! Я думаю, мне не удастся достроить даже мою дачу в Нирске — единственном месте на свете, где я мог бы немного отдохнуть! Все, все разбито, как разбилась хрупкая резная пагода у нас дома.

В это время двери открылись, и в них показалась женщина в каракулевом манто, с непокрытой головой. Длинные черные ресницы, золотые серьги с бриллиантами — она выглядела здесь, в столовой, совсем нелепо. Женщина что-то истерично крикнула, и Пьенишнику показалось, что она вот-вот упадет в обморок.

— Успокойтесь. Надеюсь, ничего не горит, милостивая пани, — улыбнулся он.

— Горит! Все горит! — воскликнула она и подошла к столу, где сидел муж. — Собирайся, едем в Лондон, ни минуты промедления! Только что был полковник Край. — Потом она кричала уже без всякой связи:

— Паспорт — неважно, из тюрьмы тоже бегут не через двери!

— Паспорта́ у нас есть. — Скоба стремился хотя бы внешне сохранять спокойствие. Он все еще продолжал сидеть: решил прибегнуть к последнему аргументу, остававшемуся у него.

— Ничего не случилось, Мария, — сказал он, — мы можем и дальше здесь жить и работать, как и все остальные. И отдыхать нам есть где — в Нирске.

— Ну, тогда оставайся. — Мария вдруг заговорила холодно, размеренно, отчетливо. — Я еду одна. И немедленно. Даже если бы мне одной пришлось силой пробиваться к самолету… У фабрики стоит машина,