Чешские повести и рассказы - Карел Новый

дома, который должны были сносить. В кухоньке она варила, стирала и спала, а часто до самой ночи — в период зарплат — и считала, ибо брала работу домой. Комнатку с окном, выходящим во двор, занимал Томаш. У него там была постель с множеством перин, и на этой постели он раскладывал свои чертежи. У окна стоял старый кухонный стол, а против окна чертежная доска. Кроме того, в комнатке было три стула, два старых шкафа, на которых лежали коробки и чемоданы, а также новенькие книжные полки, на которые долго экономили. По стенам висели две картины и фотография умершего отца, который служил портье в банке. Когда в воскресенье вечером пришел дядя Краса, Томаш как раз собирался уходить.

— Что это у тебя такое? — спросил дядя, с интересом рассматривая чертеж, приколотый к доске.

— Проект домика для одной семьи, я еще собираюсь над ним работать. А вот здесь в углу я нарисую, как домик будет выглядеть, когда его построят.

— Это он для института, — объясняла Минкова, а по лицу ее пробежала тень какой-то заботы. — Том хочет когда-нибудь начать строить сельские домики для одной семьи…

Томаш Минек был хорошим студентом, только порой немного нервозным и хмурым. Иногда ему казалось, что он взялся не за свое дело и вообще попал не туда, где ему следует быть. После успешного экзамена он осунулся и устал. И теперь — в воскресенье вечером — ему хотелось немного пройтись.

— Завтра вернется Мирек, он ездил домой, — сказал Том, завязывая шнурок, — он обещал привезти вина. Нет ли у нас какой пустой бутыли?

— Откуда? — ответила мать. — В передней за шкафом возьми пару пустых бутылок из-под уксуса. — И пояснила, обращаясь к брату: — Том ведь вовсе не пьет. Да и не курит. Это просто так… А Мирек — это его товарищ по институту, из-под Знойма. Там у них небольшой виноградник, свое вино. Куда ты идешь? — спросила она сына, и на ее лице отразилось все то же трепетное беспокойство.

Когда Томаш распрощался с дядей, мать уже в дверях сказала ему:

— Вчера наши с фабрики ходили на демонстрацию. Я хоть и не ходила, но знаю, что сейчас творится на улицах. Приходи скорей! И вообще будь осторожней! Ни во что не вмешивайся!

— Во что он может вмешаться? — сказал Краса сестре на кухне, когда они сидели и ели. — Что ты боишься за него все время? Не маленький!.. — У него было загорелое, покрытое морщинами улыбчивое лицо, понемногу он разговорился. Обо всем на свете, в том числе и о сегодняшнем съезде.

— Заседали мы, Мария, с раннего утра. Но времени попусту не теряли. Готвальд говорил не только о профсоюзах. Знаешь, будет дальнейшая национализация — крупная торговля, больницы, типографии, а также и строительства… все будет национализировано. Говорилось и о том, что Бенеш отставку министров все еще не принял. А что у вас на фабрике?.. — спросил он, а Минкова растерянно покачала головой. Она вспомнила, как вчера в столовой пан Пьенишник говорил об отставке министров: «Это было бы им на руку, если бы Бенеш отставку принял!.. Ишь, хотят избавиться от некоммунистических министров, чтоб в правительстве были одни коммунисты. Только Бенеш никакой отставки не примет!» На что Вранский ему возразил: «Не могут же оставаться в правительстве одни коммунисты! Это означало бы правительственный кризис. Только вот некоторые наши министры, похоже, сдадут свои позиции и в правительстве останутся!» — И на лбу у Вранского залегла морщина. «Да, такой поворот их больше всего бы устроил, вполне годился бы», — согласился Пьенишник, но тут Вранский вдруг вспылил: «Что вы под этим подразумеваете? Что значит «им годился бы»? Чтоб оппозиция из правительства ушла и президент отставку принял или чтоб она не ушла и президент отставки не принял?..» Как этот разговор кончился, Минкова не знала.

— А что вчера было на Староместской площади? — спросила она робко. — Шли толпы людей…

Краса опять оживился.

— Такое не забывается, — сказал он, вспоминая, сколько людей было на площади, у памятника Гусу, на соседних улицах, даже за Прашной браной… И он стал рассказывать о том, как падал мелкий снег на черные шапки-ушанки, на красные флаги и поднятые руки людей, присягавших в верности.

— Мария, поверь мне, этого уже не остановить! Никакая отставка министров этого не остановит, никакая оппозиция, никакой капитал. Это лавина.

Минкова вспомнила, что вчера — в субботу утром — говорил рабочим на фабричном дворе перед уходом на Староместскую площадь Лукеш.

«Наша цель — это бесклассовое социалистическое общество счастливых и материально обеспеченных людей… Когда мы полностью рассчитаемся с эксплуататорами и закончим национализацию, мы будем выбрасывать старые машины и заменять их современными, будем повышать производительность труда за счет лучшей организации труда, за счет мобилизации ресурсов производства, за счет механизации и трудового энтузиазма, потому что все это будет принадлежать нам, трудящимся».

А потом Лукеш сказал: «Конечно, производительность в феврале была ниже наших обязательств по двухлетнему плану. Дни сейчас трудные. Но после воскресенья мы наверстаем и план перевыполним».

— Да, конечно, сейчас на улицах полно народа, — сказал Краса, доедая суп и поглядывая на часы. Будильник стоял на шкафу рядом с кухонными весами, там же лежали и очки Минковой. — И органы безопасности и милиция в боевой готовности. Всех призывают к бдительности и единству. Но чтоб какие-нибудь попытки переворота или симптомы гражданской войны… — Краса только засмеялся и махнул рукой, а Минкова вспомнила еще одно вчерашнее высказывание Лукеша: «Я думаю, что все обойдется без стрельбы и без жертв…» — и опять засуетилась:

— Как бы с Томашем чего не случилось!

Но брат за столом только снова засмеялся, махнул рукой и встал.

— Девять часов, — сказал он. — Мне пора идти, чтоб успеть в Карлин к автобусу. Мы отъезжаем в десять. Мария, ты относись с доверием к тому, что происходит. Разве наш отец не был рабочим? Разве наша мать не гнула спину на богатеев в деревне, чтоб нас прокормить? Ведь это же наше кровное дело. Ты сама все знаешь. — И он поглядел сестре в глаза. — И тебе следовало бы с Томом об этом поговорить, ведь речь идет и о нем. Архитекторы нам будут нужны позарез, и никто не останется не у дел. Иначе какие же мы будем хозяева?! Иначе мы сами пойдем против себя, — сказал он.

Мария Минкова в ту минуту почувствовала, сколь сильна вера ее брата, и часть этой веры и надежды передалась ей. Это было как бы ощущение кровного родства — то, что она сейчас чувствовала, и оно связывало ее со всем, в чем участвовал