Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Счастье твое, крошка, что ты развелась.

— Ты ведь знаешь, что я из-за этого не горюю.

— А что тебе горевать? — сказал он и посмотрел на нее. За очками он не видел ее глаз, но он и так знал ее: с закрытыми глазами она казалась довольной и беззаботной. Лежала она, согнув ногу. Однажды он одобрил ее икры. И она старалась делать так, чтобы все любовались этими чуть-чуть загорелыми упругими икрами длинных гладких ног.

— Брось ты это, хватит, — со смехом сказал он. Она подобрала обе ноги, изогнулась и напрягла верхнюю часть тола.

— Перестань, перестань! — игриво воскликнул он.

Женщина засунула руку под спину, пытаясь расстегнуть пряжку лифчика.

Ольда, улыбаясь, следил за ее усилиями до той минуты, пока из-за дома не показался ребенок. Он еще держал в руке лук и стрелу.

— Перестань же, крошка, — сказал Ольда и слегка кивнул головой в сторону бревенчатого строения. Она вытащила руку из-за спины и оглянулась.

— Тобик, ты появляешься словно дух! — воскликнула она.

«Он следит за нами, вот оно что», — подумала женщина.

Мальчику нечего было сказать бледнолицым. Он замялся, проходя через освещенную солнцем поляну, и остановился на границе света и тени. Одна нога осталась на солнце, другая оказалась в тени. Носком сандалии он ковырял ямку в земле, проросшую корешками растений.

— Беги, Тобик, играй, — поторопила мать.

Он не обратил на нее внимания.

— Твердовато что-то, а? — заметил бледнолицый на втором шезлонге.

— Тобик, ты слышишь? — Мать повысила голос.

— Ты не находишь, что здесь такие заросли, будто в телевизоре показывают, — сказал Ольда мальчику.

— Да, есть что посмотреть, — поддакивала мать. — Деревья, цветы, лес. Может, белочку увидишь. В Праге такого не бывает. — Мальчик продолжал ковырять землю носком сандалии.

— А там, — Ольда показал рукой в сторону кустарника, — в тростнике — чайки. Можешь их сосчитать.

— Я не умею, — огорчился мальчик.

— Знаешь что, — сказал Ольда, — как увидишь чайку, выпрями палец. И всякий раз при виде чайки поднимай палец и не опускай его. Сколько будет поднятых пальцев, столько чаек. Потом приходи, и мы сосчитаем вместе.

Мальчик нехотя поплелся к тростнику и скрылся.

— Вот и все, — рассмеялся Ольда, ожидая ее похвалы.

— Хоть бы не было у него столько дурных привычек, которые он перенял у своего отца, — вздохнула женщина и заложила руки под голову, лениво потягиваясь.

— Да, ты не пропадешь, — сказал он, — устраиваться умеешь…

— Я много чего умею, — протянула она многообещающе. — А вот ты кое-чего не умеешь.

— Разве?

— Покончить с одним и когда-нибудь начать снова.

— Крошка, крошка, дело не в уменье, а в подходящей минуте. Нужно выбрать подходящее время, понимаешь?

Он обрадовался, что нашел выход.

— Подходящая минута? А зачем? Любая минута подходит.

Он прищурил глаза и слегка кивнул. Женщина почувствовала его превосходство, и это ее разозлило. Она лежала молча, не шевелясь.

— Ты сердишься? — спросил он, помолчав.

— Почему?

— Ты как-то так лежишь… сердито…

Она раздумывала, чем бы кольнуть его, но, прежде чем она что-нибудь придумала, Ольда принялся ее успокаивать:

— Ну не сердись, увидишь, все хорошо получится.

Он протянул к ней руку.

В это время в дубовый лесок вошел человек, который обошел старицу. Наконец-то он увидел бревенчатую хату. А перед ней — два желтых полосатых шезлонга.

В дубовой рощице было довольно тени, но прохлады не чувствовалось. Влажную духоту, насыщенную испарениями реки и лугов, задерживали густые деревья.

Человек вытер носовым платком пот на темени, где волосы уже сильно поредели. Он рассматривал межевой камень. Старый серый, поросший лишайником, камень из-прежнему торчал из бледно-зеленых сорняков. Теперь он уже ничего не разграничивал, но упорно отстаивал свое место.

Человек встал спиной к камню, лицом к реке, которую отсюда не было видно. Потом он отсчитал пятнадцать шагов. Даже всего тринадцать, ибо последних шагов он не мог сделать — на этом месте разросся густой дубовый молодняк, и не сохранилось никаких признаков погребка.

Человек поднял сломленную дубовую ветку и пошарил в старой истлевшей листве. Никаких следов камня. Разве можно предполагать, что через тридцать лет все окажется на своем месте, хотя в душе человек и надеялся на это. Он бросил ветку и прошел между деревьями к бревенчатому домику, окруженному теперь дубками до самой лужайки, где на солнцепеке стояли шезлонги.

Хатка за эти годы не изменилась. Кто-то заменил толь на крыше железом, но краска почернела, и крыша снова выглядела как толевая. Только водосточные трубы были в самом деле новые и выделялись неестественно яркой зеленью среди естественной зелени травы и листвы. Обходя торцовую стену сруба, человек заметил, что на крайнем столбике, подпиравшем навес, сохранилось семь зарубок. Зарубки он сделал когда-то на уголке столбика собственным ножом. В день по одной зарубке.

— Доброго здоровья присутствующим, — бодро пожелал человек.

Ольда сел в шезлонге. Сюда, на полуостров, почти никто не забредал.

— Добрый день, — ответил он сдержанно.

— Моя фамилия Генке, — представился человек и помолчал, но ответа не получил. Ольда не назвал себя, продолжал сидеть. Молодая женщина на шезлонге даже не приподнялась. Она лежала, подставив лицо солнцу, и ни за что не позволила бы никому помешать ей.

— Я Генке. У меня к вам просьба. Нельзя ли мне здесь немного осмотреться. Я не помешаю.

Ольда пожал плечами.

Генке слегка поклонился, как будто понял жест Ольды как согласие.

— Дело, видите ли, в том, — продолжил он, — что я тут кое-что пережил.

— Здесь? — удивился Ольда.

— Это ваш домишко?

— Нет. Просто нанят. Возможно, я его куплю.

— Извините меня, — сказал человек. — Здесь за хатой был подвальчик. Не знаете, что с ним стало?

— Подвальчик? Я езжу сюда десяток лет — и ничего такого не помню.

Подвальчик исчез, нет и хозяина хаты, не этого, теперешнего, которого человек не знал, а того, что был прежде. Хозяин домишка умер, а домик стоит. Вещи прочнее и долговечнее людей. По крайней мере некоторые, — подумал Генке. — Но есть тут одна тонкость. Хотя вещи и могут пережить людей, но это уже не те прежние вещи. Они меняются, прилаживаются к тем, кто живет с ними и пользуется ими. Даже камни не вечны.

Он усмехнулся.

— Что вас рассмешило? — Ольда встал с шезлонга. Молодая женщина рядом не шелохнулась.

— Мысли, — сказал человек, — вы не отсюда, не из этого края?

— Нет.

На мосту через реку загремел поезд. Человек посмотрел на ручные часы. Десять тридцать семь. Как тогда.

— Десять тридцать семь, — сказал он задумчиво.

— Случайность, — буркнул Ольда, — нынче случайных опозданий нет.

— Здесь ходил в ту сторону поезд двенадцать тридцать