Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Он удивленно взглянул на нее.

— Я думаю о том же, о чем и ты. Когда мы поженимся, я отправлю Тобика к матери, чтобы он тебе не мешал.

— Никто мне не мешает, — ответил он. И сразу же понял, что это неправда, что он глупо лжет. Все вдруг стало не по нем. Да, в этом все дело. Ему все мешает. Он почувствовал: что-то изменилось, но не знал что.

— Крошка, — протянул он руку молодой женщине. — Крошка, спаси меня. — «Какие глупости я говорю», — подумал он. И все-таки повторил: — Крошка, спаси меня, — и погладил женщину по плечу, усыпанному веснушками.

Стрела вонзилась в трухлявое дно плоскодонки, на поверхности лужицы разбежались круги. Стрелок лежал на берегу в зарослях вербы. Видно было только ногу в сандалии.

— Эй! — окликнул человек стрелка.

Нога в сандалии замерла.

— С каких это пор индеец стреляет в индейца, ведь они одного племени? Вылезай, я тебя вижу.

Нога шевельнулась, из кустов выполз мальчик.

— Иди сюда, — позвал его человек, — сюда в лодку.

Мальчик медленно спустился к реке, волоча лук за собой.

— Как это тебе пришло в голову — стрелять в меня?

— Я думал, что ты бледнолицый.

— Откуда ты взял?

— Ты водишься с бледнолицыми.

— Какое там, — сказал человек. — Я вернулся на земли своего племени. Это тебе понятно?

Мальчик кивнул. Он вытащил стрелу из дна лодки и сел рядом с человеком на лавочку. Перед ними в полуденном зное медленно текла широкая река.

— Они тебя тоже прогнали? — тихонько спросил мальчик.

— Можно и так сказать. Откуда ты столько знаешь об индейцах?

— Мы играем в индейцев. С мальчиками в поселке. Но они меня тоже интересуют.

— Кто?

— Да белые же. Интересуют и обижают.

— Ну вот видишь. Краснокожие должны держаться вместе.

— Ну.

— Я знаю очень много индейцев. Честных и верных.

— Пойдем, покажи их мне.

— Этого-то и нельзя сделать. Их нет в живых.

— А почему их нет в живых?

Человек посмотрел в глаза мальчику. В большие голубые глаза, в которых то и дело вскипали подавленные слезы.

— Но они непременно будут всегда живы, — ответил человек.

— Вот здорово!

— Я тоже так думаю.

— А ты знаешь много индейцев? — спросил мальчик.

— Не очень много, — ответил человек. — Все дело в том, что они друг о друге часто не знают.

— А они разгромят бледнолицых?

Человек посмотрел в глаза мальчику — в них была надежда и нетерпеливое ожидание.

— Ты сам понимаешь, что им здорово достанется, — сказал человек и поглядел в сторону зарослей, где притаилась хижина, скользнул взглядом по реке, по далекому горизонту. Сейчас он был убежден, что говорит истинную правду.

Перевод В. Чешихиной.

БОГУМИЛ НОГЕЙЛ

МАЙКА

Когда небольшая лошадка, единственно пригодный здесь вид транспорта, подвозит Майку с горного пастбища к дому, расположенному у подножия, уже наступает вечер. В канавах, размытых за время дождей, еще бурлит вода, стремительно бегущая из недалеких лесов после многодневных ливней. Дождь перестал несколько часов назад, но Майка вся мокрая и насквозь прозябшая. Ее знобит, и хочется скорее попасть в дом, в тепло, и все же она не спешит. Несмотря на ненастье, которое установилось в горной долине, она чувствует себя лучше на воздухе, чем в стенах старого двухэтажного строения, постепенно доживающего свой век. Майка не знает, сколько еще простоит этот дом и коровник наверху. Внизу достраивают новую современную ферму, и, когда она будет готова, здесь, наверху, останутся только луга и пастбища да лесоруб Голош, если и он в один прекрасный день не сбежит.

Майка входит в дом и медленно, тяжело ступая, поднимается в свою комнату. Наверх ведут грязные ступеньки. Совсем недавно ей казалось, что ступенек не так уж много, но в последнее время их словно прибавилось. Они покрыты лепешками грязи, которые напоминают маленькие лунные кряжи с вулканическими кратерами и лунной пылью в долинах, которая что-то таит, но что именно, никому пока точно не известно.

А под грязью и пылью на лестнице — просто дерево, доски, некогда натертые до коричневого блеска, а теперь томящиеся по швабре и мокрой тряпке. Но никто об этом и думать не желает: ни Ганка, ни Элишка, хотя уже два раза была их очередь. Через несколько дней воскресенье. Точнее, всего через три дня. Радуясь предстоящему отдыху, девчата поют. Им и в голову не приходит сунуть сапоги под колонку и смыть грязь, нет, они идут наверх и бросают все просто в угол у двери.

Вот перестали петь и включили радио. Ну ясно, «Черешни зрели»…

Майка поднимается в коридор. «Черешни зрели, сладкие черешни зрели…» Совсем недавно им хватало для полного счастья включить Матушку[64], поклясться друг другу, что они никогда не выйдут замуж, а если и выйдут, так не скоро… когда-нибудь.

— Майка!

Заведующий фермой стоит внизу в коридоре, руки в карманах куртки, шляпа сдвинута на пробивающуюся плешь, сигарета прилепилась к нижней губе.

— Утром приходи пораньше в хлев, отправим несколько телок!

— Ладно.

Майка поворачивается и снова поднимается наверх, к мокрым сапогам пристает пыль, поднятая ее шагами. Из двери выглядывает Ганка.

— Это ты?

Ганка выходит в коридорчик, держа в руках таз с водой, покрытой грязной пеной. На ней только колготки и лифчик, Ганка подбегает к окну и — раз — через нижнюю половинку окна, где нет стекла, выплескивает грязную воду в темноту. Брызги ударяют в раму и стекают на пол, дробясь среди пыли в маленькие водяные шарики.

— Эй ты, глупая гусыня!

Внизу во дворе грубый мужской голос изрыгает ругательства. Он перебирает названия всех домашних животных, что приходят в голову.

— Ты выплеснула прямо на зава, — ахает Майка.

— Так ему и надо! — Ганка всматривается в темноту и кричит: — Давно пора там лампочку ввернуть!

Хлопают двери, и по лестнице стучат сапоги разъяренного заведующего. Ганка делает полуоборот, оглядывается: до дверей комнаты далеко, Майка стоит на другом конце коридора, спрятаться некуда. Девушка прижимает таз к груди, потом передумывает и опускает его ниже и, снова раздумав, поворачивается и прикрывает им, как панцирем, свой зад. Пока она проделывает эти молниеносные движения, заведующий пулей взлетает по лестнице, яростно сжимая перила, но внезапно, словно у него перехватывает дыхание, его взбешенное лицо смягчается, расплывается, щеки разглаживаются, и в глазах начинают мелькать искорки. Злое выражение неожиданно для него самого сменяется совсем другим. Он не выдерживает и смеется.

— Зад у тебя, как у телки! — восклицает он, приближается и хлопает по тазу с такой силой, что таз звенит,