Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Просто я должен был жениться абы на ком — ведь мне было уже восемнадцать. И чтоб не слишком выделяться среди окружающих.

Маменька Анделы начала меня презирать с той самой минуты, когда под влиянием выпитого домашнего вина я признался, что являюсь последним из девяти детишек вечно пьяного барышника, который, помимо указанного числа отпрысков, одарял свою жену, а заодно и оных отпрысков множеством синеватых шишек. На этом отцовская забота о семье была в значительной мере исчерпана. Он ездил по всхолмленному рожновскому краю в полуистлевшей бричке, которая под ним не разваливалась только чудом. Тянул бричку буланый конь, такой же злющий и взбалмошный, как его хозяин.

Ударившись в откровенность, я трогательно изобразил и тяжелый свой опыт ученика шахтера военной поры, и позднейшие тяготы своего учения. То не был рассказ, способный вызвать восторг у людей типа моей тещи, скорее — справка для отдела кадров, но именно там я — себе во вред — никогда этих сведений не использовал.

Теща выделила нам из своей просторной квартиры две комнаты и взяла бразды правления моей семьей в свои руки, нимало не сомневаясь в бесспорности этого права. Именно ей мы обязаны в корне ложной системой воспитания, установленной для Малышки с первого дня ее появления на свет, и тому террору, который снискал себе печальную известность как первопричина многих бракоразводных дел. Она приводила меня в бешенство, заставляя без конца таскать колясочку с Малышкой. Видимо, стоит упомянуть, что при малейших поползновениях на протест она осыпала меня оскорблениями, неподражаемо и неповторимо изощренными. Андела тихонько плакала, твердя — без особой убежденности, — что маменька добрая, только…

Я успел проявить изрядное усердие, так что к тому времени завел уже собственную машину и отложил кое-какие сбережения. Заняв у приятелей еще тысчонку-две, купил халупу под Иловом и, так сказать, собственноручно превратил ее в удобное городское жилье с декоративным камином в гостиной, суперроскошной ванной и ватерклозетом. На калитке из проволочной сетки я прикрепил сделанную на заказ нержавеющую табличку с надписью:

ИНЖ. ВОЙТЕХ ЯНУШ

Так мы тут и живем, в тройственном союзе, без потрясений и без друзей, ибо Андела по врожденной душевной и физической лени не завела приятельниц, а если она что-либо и ненавидит в жизни — так это гостей. Ее не занимают даже собственные гинекологические осложнения, болезни ближних — тем более, а передачи сплетен на расстояние она избегает с видом больной, страдающей хроническим воспалением тройничного нерва. Если я — в кои-то веки — приглашаю соседского Лойзу, проворного автомеханика, на рюмочку грузинского коньяка (в моем баре всегда припасена бутылочка), она поворачивается спиной, выражая страдальческий протест, и удаляется в спальню, где и ложится в постель.

Так вот, ввиду этих утешительных обстоятельств мы в нашем доме никаких гостей не принимаем, и я постепенно ловлю себя на мысли, что меня, собственно, это уже вполне устраивает. Еще в студенческие годы я был довольно посредственным компаньоном. И хотя, если не считать обычных занятий спортом с Малышкой, никак особенно не пекусь о своей фигуре, до сих пор не выгляжу солидным папашей. Волосы на моей узкой, туго обтянутой кожей голове — без намека на плешь или седину — коротко острижены, бреюсь я по меньшей мере раз в день. В машине или дома не стесняюсь носить в меру узкие джинсы. Одеваюсь с той обдуманной небрежностью, которая, на мой взгляд, прилична человеку моего возраста и положения. Внешне я выгляжу лет на десять моложе своих лет. С большим трудом я приучил себя не обнаруживать своего раздражения. Следствием этого насильственно воспитанного спокойствия стало периодическое подергивание века у правого глаза. В равной мере я понаторел в искусстве безграничной и безразличной сердечности, владея которой можно разговаривать как с забулдыгой, так и с министерским поверенным. В общем и целом эти свойства помогли мне приобрести приятелей, к которым я равнодушен, между тем как людей, чья дружба была бы для меня радостью, я скорее отталкиваю.

Для моей вдруг разросшейся родни брак наш является неиссякаемым источником сплетен и догадок, ведь мы никогда никого к себе не приглашаем. Своих сородичей я навещаю лишь изредка — один или в последнее время вдвоем с Малышкой. При этом мои близкие избегают упоминать о моей семье с суровым тактом деревенских жителей.

Единственная живая душа, которая, не гнушаясь никакими средствами, осаждает наш дом, — дочь моей старшей сестры Ярмила. Ярмила — это-таки штучка. Создание, которое без колебаний и смущения использует все преимущества молодости, социализма и производства искусственных материалов.

Для нее жизнь проста, как элементарная геометрическая фигура, и у меня есть подозрение, что она избавилась от обременительной девственности много раньше, чем это принято в здешних местах. В детстве она крала у родителей деньги, а в данный период одалживается у всех мало-мальски знакомых и почти незнакомых людей, у каждого понемножку. На парикмахершу она так и не выучилась, потому что начальница, по вполне понятным причинам, расцарапала ей моську.

Как могла моя аскетическая сестра со своим принципиальным мужем-портняжкой, который в свое время предпочел лишиться членства в партии, но не отречься от религии, вырастить такую бросовую девку — одному богу известно.

Для Ярмилы все ясно и все — фантастика. Фантастикой считает она и свое пребывание у нас, потому как тут есть возможность через забор и по-всякому соблазнять тщетно сопротивляющегося Лойзу. Лойза — парень прекрасного роста, несколько толстоватый и немножко болтун. Выглядит он таким идиотом, что, повстречайся с ним Ярослав Гашек, он разорвал бы своего Швейка и забросил во Влтаву.

У Лойзы во дворе мастерская, где в фантастическом множестве хранится накраденный стройматериал. Местным мотогонщикам он совершенно задаром ремонтирует их мерзкие ревущие машины. Свои убытки возмещает тем, что при любой возможности выкачивает мзду из меня и мне подобных.

Моя фантастическая племянница — этакий зоологический тип и поношение всей педагогики, которая единственную неудачу жизни видит в том, что ее не окрестили Иветой, желательно с несколькими «т», — прислала мне письмо, начинавшееся словами: «Дорогой дядя!» Письмо почтальон принес сегодня рано утром. В нем Ярмила приглашала себя на бесплатный недельный отдых в кругу нашей семьи.

Послание настигло Анделу во время гинекологических недомоганий. С тихим плачем она скрылась в спальне. Под вопросом оказалась сама возможность сегодняшнего обеда.

Дойдя в своих размышлениях до этого пункта, я вскочил с раскладушки. Ввиду ожидавшегося визита было необходимо предпринять множество шагов.

С преступным небрежением взрослых я одобрил великолепный коровник, который сотворила Малышка. Пестрый резиновый