Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Пожелав доброй ночи, я с полным правом предоставил заботы о Карле Ярмиле. В мансарде я остановился у шкафа с бутылкой коньяка. Пододвинул плетеное кресло к открытому окну и, невзирая на перспективы изнурительного отдыха с Ярмилой, после двух рюмочек и сигареты почувствовал себя вполне прекрасно.

Где-то на холме тявкал припозднившийся трактор, а в небе было полно разноцветных звезд. Я изо всех сил пытался отвлечься от всяких мыслей, но Гарри Купер не появлялся.

4

Кто остался в роще к ночи,

Пусть потупит вежды,

Отвратит пугливо очи

От корявой вербы.

Не пришлось бы вдруг увидеть

Наяву, не в мыслях,

Как на ветке, среди листьев

Звездочка повиснет.

Л. Штайдл[70]

Мои каждодневные походы на службу Малышка воспринимает как жестокую личную обиду. Воскресные утра — наша неотъемлемая собственность. Веки ее, припухшие после сна, широко раскрыты от радостного сознания, что она опять живет; сонно кутаясь в смятые одеяла, она в полузабытье перебирается ко мне на кровать. И досыпает в моем тепле, так что ее еле добудишься.

Это воскресное утро было прекрасно, словно цветная гравюра. На яблонях как сумасшедшие гомонили птицы, небо было безоблачно, и над окружающим простором веял слабый ветерок, пахнущий дождем. По прогнозам, унаследованным от предков, я знаю, что самомалейший утренний ветерок приносит дождь. Но сейчас мне не хотелось верить ничему, что могло испортить это великолепие. Я сбежал от Малышки в сад прямо как был — босиком и в трусиках. Собрал к завтраку корзиночку огромной садовой земляники. Босые ноги леденила роса, а на голую спину падали косые лучи солнца. Не было даже привычной головной боли.

Я принес Малышке в постель дождевого червя. Он отчаянно извивался на гладкой доске стола, в то время как Малышка гладила пальчиком его розово-коричневую спинку. Потом она, все еще в ночной рубашке, отнесла его обратно на газон и заботливо прикрыла горсточкой земли.

Вечерняя таинственность Карлы рассеялась ее ослепительно белой блузкой и светло-серой тесиловой юбкой. Худенькое личико посвежело после сна и было по-прежнему мудро-приветливо. С чисто мужской точки зрения, в сравнения с развитой Ярмилой она казалась просто бесполой. В юности меня страстно тянуло к девушкам из кондитерских и к санитаркам — из-за их непорочной белизны. Такое же впечатление на меня производила и Карла.

Без макияжа Ярмила выглядела довольно потрепанной. Мне пришло в голову, что она уже теперь должна была бы страшиться среднего возраста. С утра пораньше племянница набивала себе пузо позеленевшими кусочками вчерашней колбасы и зевала во всю пасть.

У Анделы, вышедшей к завтраку, был взгляд и настроение мумии, которую специалисты только что вытащили из пирамиды на солнышко, и она чувствует, что настал конец ее тысячелетнему покою.

— Ты разве не умеешь здороваться? — спросила она Малышку голосом, лишенным интонации.

— Г. . .о, — ответила Малышка с бездумной легкостью.

Кто мне поверит, что я с младенчества учил Малышку почитать безраздельно отца своего и мать свою — отнюдь не за то, что они заслуживают почтения, но чтоб самой долго и славно жить на земле? Лицо Анделы стянулось на заранее приготовленные позиции плачущей маски и сразу подурнело на сто процентов. Сжатые уголки губ судорожно подергивались.

— Ты сейчас же извинишься перед мамой, — сказал я, прибегнув к непримиримо-пощечному тону, который предназначался провинившейся подчиненной, ведь этого от меня явно ожидали.

— Извини, мама, — сказала Малышка, притворно опустив глаза. Андела схватила ее в объятия и, всхлипывая, оросила ее личико поцелуями. Малышка вырвалась и выскочила вон. Мы жевали свой хлеб, и если до сих пор у Карлы сохранялось некоторое подобие иллюзий, то последнее выступление должно было сокрушить их вдребезги.

— Радости хоть отбавляй, — тактично брякнула Ярмила.

Меня залило жаром, и, поскольку я не люблю краснеть, я тут же извинился.

Малышка обнаружила в саду огромную лягушку, или, как в этом моравском углу говорят, «лягу». Лягушка в отчаянии карабкалась по круглой ручке вверх и пялила свои дурацкие глазищи. Малышка с нежной заинтересованностью следила за ней. Я сошвырнул лягушку обратно в траву и ошеломил дочь сообщением, что все идут купаться на пруд.

Как-то я отдал сшить Малышке роскошное бикини по ее размеру, после того как она отказалась купаться просто так, в трусиках. Услышав про пруд, она стремглав понеслась за бикини домой, где и разгласила это известие широкой общественности. Из дому они вышли уже втроем, то есть Ярмила и Малышка, тащившие упиравшуюся Карлу.

Карла сменила юбку на узкие техасы, в которых она выглядела словно подтянутая десятиклассница. Андела купаться никогда не ходит.

Наш пруд, собственно, и не пруд даже, а выстроенный с помощью общественности бассейн на западном конце деревни, на том месте, где когда-то давным-давно и в самом деле был пруд. Бассейн снабжается водой из прозрачного ручейка, вода холодная, но сравнительно чистая. Я вместе с прочими папашами отработал на этом строительстве на общественных началах несколько миллионов часов, надеясь, что своим усердием ускорю двадцатилетнее развитие нового спортивного центра. Изначально это был проект монументального стадиона, которого не постыдилась бы любая столица Средней Европы. В припадке первой горячки армейские бульдозеры распахали волейбольную площадку вместе со скамеечками, затененными чудными тополями, а прилегающее пространство отутюжили под будущий стадион наподобие спортивного комплекса на Летенской[71]. Равнину заливают подземные и наземные воды, так что из нее вышла сказочная комариная ферма. В таком безотрадном состоянии наш проект пребывает уже два десятка лет. Предусмотренные капитальные вложения — в отличие от болота — куда-то испарились, и дальнейшее строительство ограничилось бассейном, забором и будкой для контролера, созданных при содействии трудящихся.

Передвигаться вблизи бассейна за пределами полосы в тридцать метров опасно для жизни.

Деревянными уборными практически никто не пользуется, зато низкий кустарник вокруг изобилует множеством коварно разбросанных фекальных мин.

В рискованной близости от бассейна находятся иловские трущобы — три брошенных железнодорожных вагона, освоенные цыганскими семьями, которых при случае используют в государственном хозяйстве. Жил там сними, пока не потонул в бассейне, и местный пьяница, бывший ярмарочный боксер и борец с медведями, по имени Жлебчик.

Агрессивное воскресное солнце выгнало на пруд орды вопящих ребятишек, изредка перемежеванных семьями настолько сознательными, что папаши не сидели в трактире, а мамаши не варили кнедлики.

В той части луга, которая клином вдавалась в лес, блестели две ослепительно желтые палатки. Мы расстелили одеяло. Рядом резались в карты мальчишки. Малышка, не медля и