Чешские повести и рассказы - Карел Новый

не откладывая, полезла в воду. И вот она уже судорожно бултыхается по-собачьи до полного изнеможения. У меня не хватает ни авторитета, ни необходимой решимости вытащить ее из воды хотя бы в минимально разумное время. Несмотря на то что всякий раз кожа ее просто лиловеет от холода, а тельце бьет страшенная дрожь, Малышка никогда не простужается.

Когда мы вернулись на одеяло, там уже сидел совершенно освоившийся солдатик — вчерашний чемоданоносец — и что-то взахлеб рассказывал. Не ожидая даже намека на вопрос, он поведал, что подает надежды как сынок окружного врача, что ненавидит медицину, выучился на электромеханика и теперь жуткий знаток радиоаппаратов и телевизоров всех марок. У левой ноги его японский транзистор наигрывал чью-то воскресно-утреннюю сонату, которую никто не слушал. Без военной формы солдатик выглядел еще красивее и просто пожирал Ярмилу дивными глазами дикого козла и разве что не мурлыкал от вожделения.

Стоило только Ярмиле уйти с солдатиком купаться, как примчался Лойза. Он обливался по́том в темном воскресном костюме и с быстротой, свойственной всем влюбленным, мгновенно различил бархатную смуглость Ярмилина тела. Она прыгнула в воду одновременно с солдатом.

Они плавали в редком созвучии плавных движений. В антрактах солдат не вынимал из воды своих чутких механических рук, а Ярмила щекотно хихикала. Лойза раздевался не торопясь, аккуратно складывая брюки, чтобы не смять складки. По багровому его лицу струился пот, расплываясь на материи брюк неровными пятнами. Глазами, в которых не осталось и намека на дурацкую хитроватость, он наблюдал за теми двумя. Челюсти у него были плотно сжаты, а вслух он совершенно непроизвольно говорил: «Я его у… убью». Очевидно, в его лилейно-белом, сильном теле бурлили чувства куда более интенсивные, чем это можно было предположить на первый взгляд. Я почти был готов к тому, что он по способу горилл-самцов своими промасленными руками начнет молотить себя в грудь и унесет Ярмилу в заросли ольшаника.

Я почувствовал легкий холодок зависти, какой уже давно за собой и не помнил. Ярость Лойзы выглядела так внушительно, что я и впрямь стал высматривать на его дебелом брюхе то солнечное сплетение, куда в случае необходимости я нанесу удар, пока не успели вернуться те двое. Ведь солдатику перед лицом Лойзы надеяться было не на что.

Малышка с наслаждением улеглась между мной и Карлой. Казалось, будто эта девушка обладает драгоценным даром не видеть того, чего в данный момент видеть не должно. Она вынула из сумочки блокнот, который используют художники редакций для зарисовки портретов заслуженных работников, и нарисовала Малышке не что иное, как лошадку. В блокноте было полно коней — кони спокойные, в беге, на пастбище и с всадниками.

Я еще не сказал, что Малышка тоже страстная рисовальщица. Чистый лист бумаги обладает в ее глазах чарами неизведанного континента. Видеть лошадей, как они возникают от штриха к штриху на белой плоскости, — это должно было произвести на нее такое сильное впечатление, какое можно сравнить разве что с впечатлениями путешественника по Сахаре, который видит, как фата-моргана предстает перед ним вполне ощутимой реальностью. Черепахи, которые мог предложить ей я, сошли бы за лошадей разве что в представлении ацтеков до прихода Кортеса.

Свои светлые волосы Карла укладывала на голове не слишком богатым узлом. Мудрое личико с несколько выдающимися скулами выглядело сосредоточенным, почти строгим. Рисование лежа на животе, очевидно, было делом трудным, потому что на шее у нее, от уха до ямки над ключицей, вздулась жила, а шея была такая длинная, что на закрытый свитер ей потребовалось бы шерсти в два раза больше, чем на свитер с вырезом.

Я не мог избавиться от впечатления, что она терпит наше гостеприимство только для того, чтобы не оскорбить преждевременным уходом. Невольно у меня возникло подозрение, что это леди. Дама из романов Лондона, дама забытых легенд, которая с неизменным очарованием производит на свет двузначное число детей, цветет в благословенной старости, одаряя внуков щедрым сиянием, зовущим к новому взлету добра и полно прожитой жизни. Дама, которая умеет нести любые тяготы жизни и при этом остается дамой. В любом случае, пожалуй, она первая дама, которую я повстречал, и сознание этого повергло меня в уныние.

Малышка лихорадочно перелистывала неожиданно обретенное богатство; с щедрой общительностью ребенка она предложила мне блокнот, чтоб я поделился с ней впечатлениями, и вдруг воскликнула: «Смотри-ка, папа, это ты!»

Это был действительно мой портрет, наскоро набросанный карандашом. Когда-то меня рисовал один паренек для журнала нашего сектора, и его творение потом вышло вместе с кретинской поздравительной статейкой. Даже родная мать не узнала бы меня в том изображении, не представь я ей документов. С тех пор всякого, кто какой угодно техникой в состоянии изобразить человеческое лицо без катастрофических последствий, я считаю избранником и обладателем искры божьей.

Работа Карлы (а это была работа) являла собой совершенное познание ближнего, выраженное несколькими простыми штрихами. Это было мое лицо с тяжелыми бровями, энергичным, как у героев кино, подбородком и ушами, прижатыми к коротко остриженной голове, как у злого, битьем испорченного коня. Самым худшим было, однако, выражение усталой покорности, которое делало мое лицо очень похожим на лицо Анделы. До сих пор я за собой такого еще не замечал. И испугался.

Я был уверен, что этот суровый набег на самое мое сокровенное был предпринят не от недостатка такта, но явился результатом глубины творческого ви́дения Карлы и ее художественной честности. И я был уверен, что нашел то, чему в тайниках своей скептической души никогда не верил, — единственное существо, которое, если судить по плохим романам, мы встречаем только раз в жизни.

Малышка привела меня в чувство. Она хотела листать чудесный блокнот дальше, уносясь на хребтах табуна, но еще не решившись, какого из коней избрать своим любимчиком, чтоб окрестить его нежным именем и домчаться до Серебряных озер навеянных Маем грез. Я уже давно подмечал, что ни один из родителей не занимает в ее детских чувствах столько места, сколько мечтания и грезы. Кроме того, последние два года она совершенно разучилась плакать.

В эту минуту я ощутил к Малышке острый прилив ненависти. Даже сам испугался. Невольно привлек ее тельце к своему боку и почувствовал враждебное сопротивление. Я сдался, и положение мое показалось мне невыразимо глупым.

Ярмила, вернувшаяся из бассейна, была столь прекрасна, словно в ней слились все признаки вечной женской привлекательности. Она брызгалась водой во все стороны, как фокстерьер, и бурно приветствовала Лойзу, чье убийственно-ревнивое настроение обернулось влюбленностью, стоило Ярмиле провести холодной рукой