Чешские повести и рассказы - Карел Новый

по его рыбьему пузу. Он упорно старался не замечать солдата, который благодарил Ярмилу за танец в воде, ибо это был истинный танец. Солдат кланялся Ярмиле, как кланяется белый саиб высокородной магарани, сжимая под левой рукой воображаемую тропическую каску, и нимало не подозревал о нитроглицериновом заряде, с которым минуту назад играл с невинной дерзостью.

Солдат притащил откуда-то испанскую гитару, всю испещренную бесстыжими картинками, и сыграл потерявшей к нему интерес Ярмиле «Подарок на память» Кола Портера. Он исполнил это слащавое произведение несколько хриплым тенорком и, расстроенный плачевным результатом, распрощался, неискренне пожелав приятно провести воскресный день.

Солнце окончательно забыло о милосердии. Пребывание на одеяле стало настолько мучительным, что даже Малышка оторвалась от коняшек, Карла шагала впереди меня, осторожно ступая ногами с длинными пальцами по плохой мостовой, и при каждом шаге под трусиками у нее показывалась белая полоска незагоревшей кожи. Лойза, не умевший плавать, в широких, болтавшихся на нем трусах плелся за нами. Глубокая и обширная любовь, сотрясавшая его могучее тело, очеловечила его настолько, что, видно, над ним сжалилось даже беспощадно-всеобъемлющее сердце Ярмилы. Ярмила привела в действие все резервы своей прелести. Если бы она шла по городской улице, на нее оглядывались бы даже трамваи, и что-то в ее поведении мне подсказывало, что она это знает. Ярмила далеко не глупа. Но к прочим ее дурным свойствам относится и некий вид любительского сводничества.

Она чувствует любовное напряжение, как верблюд воду. Сама она знакомится с легкостью бабочки и жалеет всякого, про кого думает, что он так не умеет. Она бурлит желанием помочь пострадавшему в твердом убеждении, что такой ее поступок не оценен.

Впрочем, в данном случае ни о какой любовной искре речи не шло. Карла, надев защитные очки, улыбалась своим снисходительно загадочным манером, когда губы оставались почти в их обычном положении. Горячий ветерок шевелил светленькие волоски на ее шее, и вдруг она тонкой стрелкой сиганула в воду.

— Папа, а ты прыгнешь? Ну конечно, прыгай! — потребовала Малышка.

Иловские подростки в одном углу бассейна соорудили импровизированный мостик из толстой деревянной доски, прижатой с одного конца несколькими бетонными глыбами и еще как-то закрепленной. У доски — идеальная упругость, хоть она и низковато висит над водной гладью. Малышка еще не набралась такой отваги, чтобы прыгнуть с мостика иначе чем «солдатиком». И поэтому при каждой возможности толкает на показательное выступление меня, а мне это уже довольно трудно, особенно если учесть, что выступление приходится повторять.

Впрочем, на мостике было так много желающих, что даже Малышка признала невыполнимость своего требования.

Карла плавала на спине, незаметной вибрацией ладоней удерживаясь на поверхности, и даже в воде была на свой определенный манер вполне невозмутима. Я взволновал это ее спокойствие сильным броском в стиле баттерфляй. Она усмехнулась сквозь таинственность зеленых очков и ловко вскочила на бетонный бортик бассейна.

Еще на одеяле возник вопрос, не лучше ли вместо обеда купить в до сих пор открытой самообслуге кексы о лимонадом, что было — принимая во внимание Анделу — отвергнуто.

На горизонте, затянутом мглистой дымкой, сквозь которую прорывались белые бастионы грозовых облаков, подтверждалось объявленное метеосводкой увеличение облачности с запада.

Мы с Карлой вместе несли ее сумку. Малышка топала за нами и даже по дороге умудрялась разглядывать чудесный альбом. Ярмила с Лойзой шли, повиснув друг на дружке, будто никогда не было сомнений в их самой судьбой предопределенном сосуществовании. От внезапного порыва ветра у Карлы из пучка выбилась прядка волос. Она механически, однообразным движением поправляла ее, и у меня возникло ощущение, что мы познакомились много раньше того, как праотец чехов остановился на горе Ржип, а может, и того давнее.

Когда мы пришли домой, по бетонным плиткам дорожки дворика залопотали первые болтливые капли дождя. Огненный зигзаг молнии несколько раз пересек небо. Андела закрывала кухонное окно, а Малышка зачарованно вертелась под раскаты грома.

Во время обеда в третьеразрядной столовой стараниями Ярмилы я был осведомлен, что Карла вообще не благословенная государством художница ex offo[72], а всего-навсего выпускница средней художественно-промышленной школы и что она честно содержит себя, разрабатывая модели дамской готовой одежды на какой-то фабрике. И никаких ей не четырнадцать лет, а все двадцать три, с Ярмилой она познакомилась однажды на выставке народного искусства, куда Ярмила с божьего попущения забрела. С тех пор по неведомым причинам они приятельницы, и в конце концов дело дошло до визита к нам. Говоря о Карле, Ярмила забавлялась столь же естественно, как забавляются охотники, рассказывая об исключительной лягавой, которая, сидя под столом, терпеливо ожидает, когда ей бросят кость. Между тем Карла ела свою телятину на тмине, словно королевский ленч. Андела уговаривала Малышку съесть кусочек за всех присутствующих и за членов семьи, не исключая остравской бабушки. Она умоляюще предостерегала всех не пить из Малышкиного стакана, ибо для защиты от моих нападок на разные крайности нашего хозяйства она выдумала теорию о вездесущности микроорганизмов. Согласно этой теории, у нас дома бациллы падают с потолка, как тараканы, а микробы и вирусы запросто прогуливаются по шкафу образцово стройными рядами. У меня порой вспыхивает неодолимая потребность трахнуть охраняемый стакан о ближайшую стену или же выкинуть что-нибудь еще, столь же варварское.

После обеда я откланялся в надежде, что гостьи с Малышкой вымоют посуду. Андела бывает настолько обессилена приготовлением обеда, что хлопоты по уборке препоручает мне, невзирая на время моего возвращения с работы. Я тешил себя надеждой, что смогу выпить свою воскресную порцию коньяка в тиши гостиной.

Возле моего бара стояла Карлина лаковая сумка. Из нее торчал изрядно потрепанный блокнот с обожаемыми конягами Малышки, но лист с моим портретом исчез. Сбоку возле бара я обнаружил чемоданчик и маленькую папку. В папке лежали два рисунка. Какой-то уголок леса в бескидских горах, еловый молодняк с папоротником, несколько напоминающим джунгли, и весьма неудачный плакат на тему мира à la Пикассо.

— Вы что-то ищете? — От звука Карлина голоса меня развернуло на сто восемьдесят градусов, к дверям. Карла стояла, ухватившись за бакелитовую дверную ручку, которую я вот уже столько месяцев собираюсь поправить; в ее ровном тоне не было и намека на упрек.

— Да, свидетельства вашей прошлой нацистской деятельности, — услышал я свою неуместную шутку.

— Мой отец убил уйму нацистов, — ответила она.

Я позавидовал ее отцу-партизану за ту гордость, которая слышалась в ее словах, но одновременно осознал и прозвучавшее в тоне предупреждение, что она не намерена поощрять даже невиннейшее снижение этой темы. Тем не менее очевидность моих поисков