Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Ну, говори быстро, где взял?

— Там, — сказал малыш неопределенно и столь же неопределенно махнул рукой. И, только когда старший еще сильнее сжал ему плечо, мальчишка дал более подробную информацию. — За мостом. Эсэсовцы там оставили — ой-ой-ой!

Так. Это уже больше походило на правду. Позавчера, действительно, через город уходили последние, их-то в городе и назвали эсэсовцами. Они расположились за мостом и готовились перестрелять население. Двое в сапогах с голенищами позавчера после полудня ползали по мосту с большими связками желтой проволоки на спине и обматывали ею мост сверху донизу, а двое других, в таких же сапогах, стояли под мостом и орали им снизу: вправо, еще раз, короче, назад, назад. Они с Гамоузом и с Клапкой сидели на крепостной стене и все видели. Они очень хотели, чтобы те, на мосту, заорали: помогите! — или чтобы по крайней мере хоть один слетел в Лабу. Немецкий солдат, однако, очень ловко слез с моста, подал руку второму, тот спрыгнул, и ничего такого не случилось; они остались живы. Через весь мост был протянут желтый, неаккуратно прибитый шнур. На второй день утром весь шнур был порван, концы его торчали в разные стороны — вниз, вверх, а внизу под мостом лежал бакенщик Кадраба, лежал неподвижно, потому что эсэсовский патруль застрелил его, когда он резал шнур. Эти-то выстрелы и были слышны вчера ночью. Последние выстрелы, и они так хорошо были слышны… Утром выяснилось, что эсэсовцы куда-то ушли. Мост стоял: на лодке кто-то ехал за Кадрабой…

Вдруг этот большой мальчишка сказал Ирке Юстовицу:

— Заливаешь, друг, у эсэсовцев не было пулеметов, шла только пехота, даже ни одного танка у них не было, у них было несколько легких пулеметов, и все. — И он еще раз легонько стукнул по зеленому кружочку. Патрон еле звякнул. Ирка подошел поближе. Большой мальчишка наверняка должен был знать, как правильно ударить, чтобы эта штука взорвалась. Может, и не надо было сильного удара, очень возможно, что достаточно было ударить тихо, но точно. Патрон вновь слабо звякнул.

Они посмотрели друг на друга.

— Ну-ка, положи на тротуар, я немножко его прижму, — сказал малыш Юстовиц, этот карапуз, имевший плохую привычку давать советы другим.

— Ты сейчас увидишь, куда я его положу, — сказал незнакомый, чужой мальчишка и сунул патрон себе в карман. Рот у малыша стал похож на подкову. Совсем отчаявшись, он сказал:

— Но ведь это мой патрон, — однако, при этом он чувствовал, что все зря, потому что враг старше, у него длиннее ноги и сильнее руки. Малыш стоял, держа палец во рту, и раздумывал — что-то ему говорило, что еще не все упущено, что наверняка еще можно что-нибудь сделать. И тут большой мальчишка побежал, да, да, побежал прочь, одной рукой придерживая карман, в котором лежала блестящая стальная штука, которая, говорят, так здорово стреляет, а ноги у мальчика длинные, маленькому Юстовицу ни за что не догнать, и малыш поднял руку с молотком и крикнул:

— Это мое, отдай! — и, как ковбой бросает лассо вслед неукротимому мустангу, так он швырнул молоток, который летел наподобие пропеллера, оторвавшегося от «юнкерса». Пролетев высшую точку параболы, он плавно опустился на землю и заскользил по омытым дождем булыжникам так, что даже высек искру.

— Вот спасибо, — сказал его обидчик, на бегу подняв с земли молоток и взмахнув им, как томагавком, над головой.

— Привет!

Он уже не слышал за спиной воплей маленького Юстовица, который так глупо лишился и патрона и молотка; он продолжал бежать так, что свистело в ушах. На этот раз он не замедлял бега, чередуя его с ходьбой, как это мудро делает красное племя, во-первых, чтобы поскорее добежать до площади, точно его кто туда гнал, а во-вторых, он опасался, как бы пан Юстовиц не вышел на крик и не увидел, в какую сторону удирает его молоток.

На бегу он рассматривал свой трофей — домашний, частенько бывший в деле молоточек, пригодный для забивания любых гвоздей — в стену, корыто или ботинки, — молоток, с помощью которого пан Юстовиц наверняка сам сбил крольчатник и ту лесенку, которая ведет с балкона на терраску. Мальчик размахивал на бегу этим солидным хозяйственным молотком, выполнившим на своем веку немалую работу. Очень удобно было держать его за гладкую рукоятку; если бы размахнуться, подумал он, и бросить его как ручную гранату, то он долетел бы до самого конца площади.

Ему показалось странным, что на площади никого нет. Он был совершенно один на огромном пространстве. Хотел бежать быстрее, но это у него не получалось, он уже исчерпал необходимый запас сил и прыгал теперь по булыжникам, как старая коза, с неудовольствием сознавая: в этом году я все-таки в плохой форме — он перекинул молоток из руки в руку, — это оттого, что не получалось тренироваться, сколько требуется, и опять перекинул молоток из руки в руку, — молоток с каждым шагом становился все тяжелее, так что он вскоре начал ругать себя, зачем он, собственно, отобрал его у малыша; он поднял утомленные глаза стайера, которому до цели осталось несколько трудных метров, и как бы увидел, что на финише ожидает его толпа болельщиков, которая поднимет его на плечи, поставит на самую высокую ступеньку пьедестала, и руководитель секции легкой атлетики передаст ему великолепный, отшлифованный хрустальный кубок с выгравированной на нем фигуркой спортсмена-бегуна.

— Ура-а-а-а! — услышал он издалека.

И тут его как молния ударила. По спине пробежали мурашки, ноги сами собой подкосились, так что он чуть не упал на камни. Он видел, что бежит не один, со всех сторон бежит множество людей. На площадь, к служебному зданию, стекался народ. Он видел тысячи бегущих людей; люди были везде: на ступеньках часовенки святого Антония, на стенах приюта для сирот, на ограде перед зданием городской школы, — и тысячи спин перед ним, когда он добежал, и тут он с ужасом понял, что не увидит наступления великого момента. Напряженные лица, кричащие рты, машущие руки…

— Добрый день, — чуть слышно сказал он и поднял руку с молоточком.

— Зденичек! Привет, Зденичек. Где отец? Ты один? Иди сюда скорее.

— Он, вероятно, дома, пан Дитрих.

— Дома? Теперь? Дома? Подожди, я тебя немножко подниму, а то ты ничего не увидишь и не получишь от этого никакого удовольствия!

— Добрый день, барышня!

— Привет, Зденек!

— Ну, видишь? — заорал ему в ухо пан Дитрих. Под мышками мальчишку, словно обручем, сжимали железные руки.

— Ви-вижу, — вякнул парнишка и попытался слегка глотнуть воздуха. Но пока