Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Не желаете ли сесть у окна? — услыхал он за спиной голос старшего кельнера.

Видимо, все желают сидеть у окна, чтобы любоваться буйной зеленью берегов Лабы и мечтать о привольно-неприхотливой жизни на лоне природы. Ответ его, быть может, покажется странным, тем не менее он отрицательно покачал головой:

— Благодарю вас, — и торопливо добавил: — Мы собираемся тут…

Кельнер молодым прутиком гибко изогнулся в поклоне.

— Прошу прощенья, вы изволили прибыть на встречу выпускников нашей школы? Двадцатипятилетие, не так ли? Для вас заказаны столики в этом зале. Если позволите, я вас провожу…

Сколько раз он тут бывал? В общем-то, не часто. Но каждое посещение сопровождалось праздничным ощущением — он как взрослый заказывает кофе или там лимонад, ведет с приятелем бурные споры об устаревших взглядах на жизнь, о разрыве между моралью и философией. А сейчас даже смешно: ведь он уже ничем не отличается от этих солидных взрослых людей за столиками, которые смакуют напитки, будто истово выполняют обряд поклонения неведомому божеству. Нелепые и довольные.

— Спасибо, я пока присяду здесь. — Он подошел к ближайшему столику, где, словно пригвожденный, скованно сидел мужчина с костлявым квадратным лицом.

— Простите, здесь свободно?

— Точно, — ответил сидящий.

Презентабельные дубовые столы и стулья.

— Что будем заказывать? — заботливо осведомился кельнер.

— Вина бы хорошего, но немного погодя.

— Извольте. — И взмах салфеткой. Старший кельнер тоже был весьма презентабельный.

Да, теперь заказывай хоть целую бутыль. И чего он так страдал раньше, когда это было невозможно! Мысли его вновь обратились к прошлому. Вернуть бы волшебным словом те дни, когда песня жаворонка уносила его высоко в небо, прочь от будничного воробьиного чириканья!

Мужчина с квадратным костлявым лицом очнулся от летаргии и с радостным изумлением сообщил:

— Поторопились малость. Первый пришли.

— Я прямо с вокзала, скорым приехал.

— Проклятый дождь, — кивнул на окно собеседник. — С утра поливает. Вы издалека? Многие из ваших остались работать у нас в городе; они постоянные посетители «У орла». Сойдутся — и, как водится, пошли воспоминания. Кое-что и я слыхал… Ляпс, или как там его прозывали, велел, значит, чтоб его перед экзаменами заперли в кабинете ботаники, вроде как из-за этого у него не было времени готовиться. Ловко, скажу я вам… Сколько я этих историй переслушал… Или как класс разделился на гуситов и крестоносцев, а чертежник не мог в толк взять, отчего чуть не у всех линейки поломаны. Разрешите поинтересоваться, вы-то кто будете?

Сперва Таубиш не намеревался развлекать разговорами случайного соседа, но сейчас даже обрадовался его любопытству.

— Таубиш. Ян Таубиш.

Собеседник беспокойно поерзал, лицо его искривилось от боли.

— Проклятые позвонки. Хорошо еще, говорят, можно оперировать. Таубиш… Таубиш… Не припомню, чтоб господа называли вас. Правда, я памятью никогда особо не отличался… Оно и к лучшему, скорей забывается плохое и вся эта суетня. Есть в том выгода, да…

И в самом деле, лучше уж убить оставшееся до встречи время за болтовней. Мужчина напротив после восьмичасового рабочего дня приходит сюда, чтобы забыть о работе — где он, быть может, ничего собой не представляет, — забыть о неизлечимой болезни, о своем одиночестве… Подробности школьной жизни, уже стершиеся из памяти, несколько озадачили Таубиша. Господа одноклассники, видать, тут постоянные гости… Что ж, воспоминания — тоже спасение от скуки.

— Скорей всего, я ничем не выделялся в классе, — улыбнулся Таубиш. — А вот Ляпс был знаменитостью! Вам рассказывали, как он продал в антикварную лавку школьную картину, изображавшую бронтозавра?

Мужчина, безучастно глядевший куда-то в пустоту, живо отозвался:

— Как не слыхать! А потом ему пришлось выкупать ее, да? — Помолчав, он продолжал: — Я ведь ту же самую хра́мину изволил посещать, правда, малость попозже… Вы не подумайте, я не примазываюсь…

— Чего же так! Не зря говорят, что чаще всего мы исповедуемся людям, в чем-то похожим на нас самих. А у нас с вами, оказывается, есть и общее…

— Извините, я, значит, Рышка, так сказать, — проговорил мужчина почти шепотом, повел плечами и вдруг выпалил: — Чего-то учеба у меня не шла… — Он словно пересиливал себя. — Уехал я в Гдыню, там на ноги встал, будто повыше ростом даже сделался, хлебнул соленой водички. Мои мечты так легко сбылись, что я совсем голову потерял. Но вам, наверно, интересней будет… Вот давеча рассказывал пан Лоужил…

Веки у Таубиша прищурились сами собой, и словно через бахрому он увидел перед собой бесстрастного ангела, который некстати оживил неприятные воспоминания.

— Вы сказали — Лоужил?

— Ну да. Пан Лоужил. Его все знают. Скажу я вам, вот кто умеет поставить монету ребром. Тутошний кельнер мог бы вам кое-чего порассказать. Пан Лоужил любит, чтоб его ублажали: у него, говорит, слабость такая — нравится, когда услуживают… Две недели назад свадьбу сыграл. Потрясная была свадьба. Меня не особо чем проймешь, но свадьба получилась что надо! Пан Лоужил женился на панне Урбановой. Хотя, конечно, откуда вам знать! Панна Урбанова — звезда нашего театра и самая благородная женщина, какую я знаю. И красавица. — Сосед напротив уже не выглядел провинившимся мужем, это был страстный болельщик, нахваливавший свою команду. — Жалко, что вы ее не увидите. Хотя, чего я… разве вы не останетесь? Я знаю, пан Лоужил потом устраивает еще маленький междусобойчик в своей вилле.

Таубиш почти не слышал слов и видел только шевелящиеся губы мужчины.

— Я, правда, не знаю… Я и не надеялся… Само собой, это скорей было…

Губы шевелились, все удаляясь и удаляясь… и вот точно над тихой водой у запруды гулко разносится:

— Лоужил, Л о у ж и л, Л О У Ж И Л…

И снова канун той весны, третьей послевоенной весны[73], полной светлых надежд и потрясений, и Лоужил ненавидящим голосом кричит ему:

— Господа, у меня чертовски сильное желание, не сходя с места, разбить морду кое-кому, кто, к сожалению, находится среди нас. Папаша верно высказался сегодня, что прошло время трепать языком, наступила пора действовать! Через десять лет нашу трусость никто не оправдает.

Это была не шутка. Видно, на каком-то этапе очеловечивания был выдан брак, да так и остался — и до сих пор жажда крови нет-нет да и прорывается наружу.

Все восьмиклассники, горя желанием совершить героический шаг, орали:

— Ясно, Лоужил! Говори, что делать, пусть знают наших!

— Завещайте себя кремировать! — крикнул Шило, но тут же ойкнул от боли и осознал неуместность своего предложения.

Лоужил влез на стул за кафедрой.

— Есть идея. Пошли к ихнему секретариату. Подрежем жилы машинам — вспорем шины. — И насмешливо поглядел на Шило. — А слюнтяи могут валить к мамочке!

— И еще разнесем тележку мороженщика… — негромко добавил Таубиш. — Ребята, глупей ничего не придумаешь.