Чешские повести и рассказы - Карел Новый

class="p1">— Тихо, тихо, — захлопал в ладоши Лоужил. — Мы не примитивы какие-нибудь, выслушаем и оппозицию. Слово имеет потомственный знаменосец пролетариата, не кто иной, как великий и компетентный товарищ Таубиш. Прошу всех обратить милостивое внимание на этот сохраняющий присутствие духа голос благоразумия.

В ответ раздался смех. Сердце Таубиша гулко застучало. Он не нашелся, что ответить. Перед глазами завертелась карусель с подвесными люльками на цепях, над тучами пыли взметался смех, предостерегающе завыла сирена воздушной тревоги.

— Чего тянуть, — сказал кто-то, — айда за бритвами.

— Правда только одна, — донесся до него голос Лоужила.

— Но события в Праге вовсе не сигнал к войне и мародерству, поймите же!

— Точнее говоря, не должны быть, и had we never left the path of our childhood?[74]

Наши детские тропинки…

Они лежат на прибрежном песке. Кругом, куда ни глянь — синее небо. Небо и они. Полдень. Вода в широком русле несется, как сорвавшаяся с горки телега с пивными бочками, и увлекает все, что подбросила реке последняя бомбежка.

— Глядите, вон еще что-то плывет!

— Ну и пускай, отстань.

Не то дохлая кошка, не то крыша собачьей конуры.

— Ребята, странное что-то.

Любопытство заставляет их нехотя подняться, они спускаются на самый край берега, где отбившиеся от общего потока волны уплотняют песок. В самом деле что-то непонятное, и не угадаешь, что́ же это несет река? Кто-то, схватив палку, бежит по воде против течения. Зайдя по пояс, концом палки толкает непонятный предмет и переворачивает. И тут же отшатывается. Стоящие на берегу в смущении умолкают. Глаза тяжелеют, наливаются свинцом, и день — как отрезанная нить. Течение реки несет оторванную, обезображенную женскую грудь, вскоре она теряется из виду. Ребята отходят от воды, ложатся на теплый песок и молчат…

Да, мы не хотим больше, пошатываясь, уходить с берега реки, не хотим, чтобы нас тошнило от проклятого мира, устроенного взрослыми. Наша жизнь, словно растущее дерево, кажется нам надежной и долгой…

— Ты полагаешь, Таубиш, что человек должен, не переводя дыхания, радостно восхищаться миром вокруг и обманывать себя? Ты так себе это представляешь?

Он не ответил.

— Да ты не расстраивайся! — И Гошек принялся чистить пилочкой под ногтями.

— Вы дураки! — закричал Таубиш. — Абсолютно счастливым может чувствовать себя разве что пьяный, это еще Шопенгауэр сказал! Чего пристали?

— Абсолютно счастливым чувствует себя тот, кто растолстел. Но ты радуешь меня своей эрудицией, — сладко проговорил Лоужил и вплотную подошел к Таубишу. — Однако зашедший в тупик декадент был бы мне куда милее!

Казалось, против Таубиша все, во главе с генералом Лоужилом. И если бы время могло делаться цветным, эти секунды непременно покраснели бы.

— Ребята, не сходите с ума.

Он отступил к дверям. Это была уже не игра. Все, что раньше объединяло класс, в эту минуту исчезло.

— Сколько переломанных костей ты готов положить на алтарь идей?

Слова, слова, поток слов. Нет смысла сопротивляться им. Обрывки мыслей, будто растерзанные тела. Боль и усталость, как после долгого бега.

— Через сто лет людям будет наплевать на все это с высокой колокольни, — спокойно ответил он.

— Блеск! — прыснул Лоужил. — В таком случае — в наших чувствах тишь и гладь, как выразился один классик. Ах ты, агнец божий! Послушать твоего папашу, то лучше не знать, что ждет всех нас завтра, и лучше, если люди соберут вещички в узелок и смоются, а тебе и твоему папочке оставят нажитое — на́те, пользуйтесь!

— Почему нам?

— Потому что вы коммунисты!

Слишком много неразберихи сразу. Он даже не задумывался о том, надо ли вообще состоять в политической партии. И никому это не известно заранее… Он растерянно молчал.

— Преклони колени и молитвой искупи свою глупость! — приказал Лоужил.

Никогда он не испытывал ничего подобного и не очень понимал, почему должен отказываться от своих слов, и отрицательно замотал головой.

— Ну, как знаешь, — раздельно произнес Лоужил и вдруг яростно выкрикнул: — А вот это заруби себе на память!

Таубиш не ожидал удара. Мир вокруг в самом деле покраснел, стены класса смялись, как крышка картонной коробки. В глазах на миг потемнело.

И насмешливый голос Лоужила:

— Сохрани воспоминание об этом незабываемом дне!

Пустота. И ее нечем закрыть. Что можно поправить? Но ведь, кроме него, есть и другие, и, когда наступит их черед постоять за себя, важно, чтоб они не оказались трусливыми бабами, недужными детьми и чтоб лоужилы не смели ни над кем издеваться!

Удары о парты, опрокинутые чернильницы, шарканье подошв, сопенье. Еще утром они и не подозревали, что так ненавидят друг друга.

Таубишу не хотелось отвечать на удары. Неужели люди не могут обходиться без насилия?

— Ты что?! Ребята, вы же знаете, отец всю войну провел на фронте, потерял ногу в Польше. Он не может затевать дурного…

— Да хоть под колесами поезда — не все ли равно? И война уже кончилась.

Безучастных в классе не осталось, уже никто не считался обидами — насилие было обоюдным. Ничего не видя и не слыша, Таубиш раздавал удары направо и налево. Ну и пускай он проиграл, пускай, раз он — один!

И он увидел среди них самых разных людей: одни так и сыпали напыщенными словами, другие, обгоняя события, искали случая судить — дабы не быть судимыми, иные боялись увязнуть в тине провинциального городка… Дома отец говорил ему: — Ну чего ты ноешь? Я бы десяток своих жизней положил не задумываясь, а ты переживаешь из-за одного выбитого зуба!

Кто-то опустил монету в игральный автомат — музыка отвлекла, вернула Таубиша в настоящее. Он устало потер глаза.

Справа, изогнувшись в поклоне, к нему обращался старший кельнер:

— Прикажете белого или красного? У нас есть отличное «Пино нуар» — поистине дыхание юга.

— Мы тут вспомнили Лоужила, — проговорил Таубиш. — Вы должны его знать.

Кельнер снова, как молодой прутик, согнулся и выпрямился:

— Пан Лоужил — известный человек в нашем городе. Он занимает не один важный пост. — В голосе кельнера звучала уважительная почтительность. Он говорил о Лоужиле не как о приятеле, однокашнике или постоянном клиенте, а о человеке, который может быть опасным. — Вы с нетерпением ждете своего одноклассника, не правда ли?

Таубиш уставился на муху и ничего не ответил, а после паузы спросил:

— Простите, вы не знаете, все обещали быть?

— Разумеется, весь класс, целиком. Прикажете принести красного?

— Пожалуйста.

— «Пино нуар» будет здесь сию минуту.

— Вы давно не заглядывали в наш город, да? — спросил сосед по столу.

— Я бы сказал — слишком давно.

— Два года назад тут собирались из технического училища, а четверых уже того… да… Само собой, все мы не вечные. Но