Чешские повести и рассказы - Карел Новый

событие? — сказал он в пространство, затянулся и сделал вид, что задумался. Причмокнул. — В самом деле, ребята, я растроган. Я словно пересказал себе свою, жизнь и сопровождал это показом цветных диапозитивов.

Все сидели, уставившись на Лоужила.

Шило довольно засмеялся.

— Полагаю, тебе это не очень испортило настроение, — безучастно произнес Таубиш.

— С чего бы?

— Все зависит от точки зрения и от того, что принимается в расчет.

Лоужил поколебался — реагировать ли, затем изрек:

— Браво, Таубиш, наш тебе поклон, приветствую тебя в нашем старинном городе. Надеюсь, ты расскажешь о себе, ведь ты непременно краса и гордость своего замечательного предприятия. — Голос его звучал глухо. — Глядишь, со временем мы будем иметь шансы переименовать город в твою честь, — добавил он уже иронически. — Ради одного этого стоит выложиться, а?

— Гениальное прозрение открыло мне абсолютную бесперспективность подобных намерений, — спокойно ответил Таубиш и отпил вина.

Лоужил оторвал взгляд от сияющего «Солнечного дня» с нагой девицей, висевшего в золоченой раме на стене напротив.

— Растешь над собой.

Шило напялил маску отчаяния:

— Следующим номером — музыкальный антракт, ладно? Раз, два, три… — И он заиграл на гребешке «Прилежного бобра» — в свое время единственный признанный классом шлягер.

Радостно подергиваясь, Гошек запричитал под музыку:

— «Ой-ля, купи у нас, ой-ля, наш ананас».

Лицо его сияло.

— Внимание! Тихо! Keep your mouth shut[76]. Я уполномочен заявить: с минуты на минуту сюда прибудет любимец нашей храмины, и особенно учителей, непревзойденный неудачник, знаменитый Ляпс!

— Вам знаком аромат навоза? — спросил Ляпс, размазывая мокрой губкой на доске список вещей, которые надлежало взять с собой в пограничье, куда они отправлялись работать в деревне, — список, аккуратно выведенный старательной учительской рукой. — Бедная, бедная деревня, которую нам предстоит спасать. И мы тоже бедные и несчастные, кому-то хочется, чтобы мы поработали руками!

Несколько дней спустя они обливались по́том, разодрав в кровь ладони грубыми черенками вил. В самый зной, когда солнце стояло в зените, кто-то выкрикнул:

— Мы кретины! За деревней пруд!

Потом они валялись на прогретых солнцем камнях, отрешенно глядя в небо, и дожидались, когда же часы на башне костела пробьют к ужину. Посреди двора стоял седой дед и обстоятельно рассказывал о дочери, которую в канун свадьбы покалечила лошадь. Багровое, набрякшее кровью солнце пробивалось уже сквозь тучи. Ляпс один выкидывал навоз из хлева и слушал старика. Перед ригой дожидался ребят почти несгруженный воз сена — воз всклокоченного ароматного лета. Увидев густую пелену приближающегося дождя, Ляпс заорал:

— Идиоты, чем коровы-то перед вами виноваты?

С пруда приплелся Лоужил:

— Что-нибудь случилось?

— Ляпсу — ура! — закричали все разом. — Да здравствует Ляпс!

Лоужил громко откашлялся и снова, подражая старику Мольнасу, сказал:

— Ну вот, как всегда с опозданием, изволил почтить нас своим снисхождением известный гений — гений, несмотря на единицы, колы и двойки. Добро пожаловать. — И строгим голосом: — Ляпс, а ну, выкладывайте, сколько у вас детей?

— Ой, четверо, — радостно ойкнул Ляпс. — Уже четверо.

— Садитесь, Ляпс, ставлю вам два! Вы неисправимый рецидивист. Начинать следует умереннее, а кончать — уже мощным аккордом, иначе вы ничего не достигнете. Далеко ли уплывешь с четырьмя кирпичами на шее? И что вы вообще знаете о жизни?

Ляпс смотрел с притворным испугом. Лоужил обвел всех торжествующим взглядом.

— Прошу прощенья, пан учитель, жизнь коротка, — лепетал Ляпс как бы в совершенном замешательстве. — Я, как примерный муж, прихожу домой и, не поднимая глаз от тарелки с супом, знай работаю ложкой: от тарелки — в рот, от тарелки — в рот; на работу и с работы хожу пешком, чтоб наскрести на какую ни на есть драндулетину, но, боюсь, мне скорее удастся разжиться пятым гражданином. Эти хождения туда и обратно настолько изнуряют меня, что едва я справлюсь с лапшой, как тут же плюхаюсь на диван. А у жены сердце разрывается от жалости, когда она видит меня в одиночестве, — начинает ласкать и гладить, я ее прижму, глядишь — она уже рядом со мной. А дальше трудно устоять… У нее такие красивые, широко открытые глаза… — мечтательно закончил Ляпс.

— Вот и распрекрасно, — решительно перебил его Лоужил. — Выпьем за наших обольстительных жен.

— Ты же развелся, — напомнил Ляпс.

— Подходи к жизни современнее, мальчик, — захохотал Лоужил. — Не мог же я всю жизнь прожить с одной женщиной. Да, я развелся, но только для того, чтобы взять в жены самое замечательное и нежное создание в нашем городе и во всей центральной Европе, ясно?

— И заполучить самого замечательного тестя, — добавил Шило. — Имейте в виду!

— Да, не могу не похвастать, — согласился Лоужил. — И абсолютно антр’ну: если влипнете в историю в нашем городе, можете рассчитывать на моего тестя — все мигом уладит, гарантирую.

Снисходительное спокойствие в любой ситуации! На миг Таубиш даже позавидовал ему в легкости, с какой тот умел избегать неприятного.

— Тогда да здравствуют могущественные тести и их неотразимые дочери! — воскликнул Ляпс.

Таубиш слышал голоса и никак не мог отстраниться от них, собственно, он слышал только один этот самоуверенный голос. Будто жизнь и дальше текла все такая же никчемная. Один этот голос!

— …новехонькая машина, еще, можно сказать, тепленькая, и уже какая-то сволочь мне ее поцарапала, обо. . .ться можно, завидуют… наше благополучие — это единственная существенная вещь… оклад приличный, три с половиной… у людей это стоит костью в горле, и к тому же — неограниченные возможности… прошлый год провели лето на море, с яхтой… образец современного человека… дог — самая поразительная собака, а как она нянчит детей…

На свете немало непостижимых вещей, которые человек принимает такими, как есть, но бывают вещи, которые понимать не хочется, хотя они порядком навязли в зубах, и в частности — всеобщее, заранее запланированное почитание.

Таубиш подошел к музыкальному автомату и наугад нажал кнопку. Раздалась сентиментальная мелодия: «И вот наступит время, когда тебя со мной не будет…»

Певичка просто ясновидица…

— Присутствующие не могли сдержать слезы, — резюмировал Ляпс.

Кусты за окном кафе размахивали ветвями, словно веером из павлиньих перьев. Таубиш стоял у окна, в смятении мысленно то убегая отсюда, то снова возвращаясь. Теперь он поневоле признавался себе, что каждое мгновенье для него пронизано мыслью об Эвичке. …Веера тетушек, провожавших девиц на бал… Первый и последний танцевальный вечер в актовом зале гимназии. Потом Эвичка возникала в его представлении вместе с плеском воды у подмытого берега. Бешеный, извивающийся танец раздираемых ветром туч. Слоуфокс мускулистого речного потока. Эвичка балансировала в головоломном танце на речных голышах; она была, существовала, хотела быть… Веера старых верб. В бесчисленных вереницах вариаций он представлял себе их первую встречу. Он завидовал плиткам пола в их