Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Кроме одного, — возразил Таубиш.

Мужчина с квадратным костлявым лицом заморгал и растерянно пригладил волосы:

— Я забыл… Тогда у нас столько говорили об этом. Всего несколько месяцев… Бедолага…

— Лучший математик в классе. Не знаю, что о нем говорили у вас, а я вам скажу одно — человек он был прямой и открытый!

— Конечно, само собой, — пробормотал собеседник. — Как же его звали?

Как мало времени надо, чтобы и это забыли…

К сердцу подступило щемящее чувство одиночества, такое же сильное, как и в ту удивительную последнюю школьную весну, когда все, что связывало их, мальчишек, рассыпалось, как трухлявая коряга.

…Он нанес ответный удар, и десяток новых ударов прижали его к полу.

Лоужил хохотал:

— Ну, веришь еще в большевистские бредни?

И тут неожиданно раздался голос Томеша:

— Кончайте, идиоты.

— Вали отсюда, — угрожающе двинулся на него Лоужил. — Не лезь не в свое дело!

— Меня утомляет самоуверенная заносчивость мелкотравчатых чешских инквизиторов.

— Убожество!

Они не расслышали звонка.

— Вы в своем уме? Тогда лупите и меня! — Томеш встал рядом с Таубишем.

— Сказано тебе — не лезь!

— Ата́с, идет! — сдавленно крикнул кто-то.

Учитель уже стоял на ступеньке кафедры, наутюженный, в черном коверкотовом костюме, многозначительно покачивался, и его злорадная усмешка внушала трепет. Угрюмый пурист, он писал труд о возрождении языка — жизнь в других ее проявлениях для него не существовала. Сейчас, как и всякий раз, когда можно было подчеркнуть свое превосходство, он выразительно откашлялся. Но в этой сумятице он забыл о своем святом долге — очищении чешского языка от чужеземной скверны, и заговорил так:

— Как правило, господа гимназисты, подобные выступления вашего ансамбля заканчиваются разбором на учительской конференции. — Он придирчиво оглядел класс. — Как вижу, маэстро Таубиш выступает в роли великого полководца. По-видимому, он спутал реальную гимназию с политической ареной! Оставьте политику нам, старшим, молодой человек! Вы поняли? Единственным вдохновляющим началом для вас может быть книга, и только книга. И вытрите, пожалуйста, хотя бы кровь, когда с вами говорят!

Смех. Разрядка. Правила игры побоку. А он не может защищаться. И неожиданно — бальзам на душевную рану — голос Томеша:

— Простите, пан учитель, но Таубиш не виноват.

— Не смейте лгать! — возмутился учитель. — Не смейте! Вы ведете себя как хулиган. Это глупо и немужественно. Я все вижу. Записываю вас в классный журнал. Обоих! А теперь сесть! Лоужил, будьте добры, дайте мне ручку.

Таубишу казалось, что он одинок и может рассчитывать только на себя, и вдруг — союзник!

— Иржик, я пойду к классному, это несправедливо — за что он записывает и тебя?

— Начхай ты, право, — криво усмехнулся Томеш, не поднимая глаз от учебника. — Ты цел? Цел. Домой пойдем вместе, и мы еще поглядим, кто кого одолеет!

Где-то во времени и в почтенном городе. Боже мой… Все смотрят на меня как на пустую бутылку от лимонада. Среднему человеку, видимо, положено восхищаться окружающим и обманывать себя. Только так можно прожить, говорил он себе: в решительный момент отвернуться в сторону, не заметить, притвориться глухим. Одни засмеются, другие пойдут дальше как ни в чем не бывало. Был эпизод — и нет его. Гошек стал напевать негритянский блюз.

Небо за окнами кафе тяжелело, раздерганные грязные тучи завершали день, под потолком вспыхнула люстра с хрустальными подвесками, и хрипловатый смех вдруг зазвучал с достоинством. Музыкальный автомат выдавал унылый блюз.

— Это был Томеш. Иржи Томеш, — сказал Таубиш.

Мужчина с квадратным костлявым лицом живо закивал:

— Да, да, припоминаю. Томеш, чтоб его. Что же с ним случилось? У нас тут высказывали всякие домыслы…

— Пан Лоужил не ронял в коньяк горькие слезы соболезнования? — иронически протянул Таубиш.

Мужчина испуганно оглянулся.

— К пану Лоужилу, бывает, не подступись. Вот и тогда… Погодите, он говорил что-то… Будто тот человек… Да вроде ничего особенного…

— Погиб. Самым вульгарным образом погиб в автомобильной катастрофе.

— Верно. Говорят, он страсть любил быструю езду…

— Да, ничего из ряда вон выходящего. Дорожное происшествие во Франции. Обгонял голландский автофургон. Похоронен в Лионе. Почему его похоронили во Франции — не знаете, а?

— Не знаю, правда, не знаю, — неуверенно пробормотал мужчина.

— Так спросите пана Лоужила! — резко бросил Таубиш.

Мужчина засуетился, глаза его забегали, он не знал, куда девать руки, нервно ерзал, кривясь от боли в позвоночнике. Поколебавшись, негромко заметил:

— Я не отважусь. — Он наклонился над столом. — Пан Лоужил мой начальник. Видите ли, я женился, и ездить в дальние рейсы мне уже не с руки, ну, а пан Лоужил принял во мне участие… — Глаза собеседника светились благодарностью и собачьей преданностью.

Таубиш устало кивнул и поднялся. Он страшился предстоящих встреч — боялся одиночества в толпе, униженности, которую только что наблюдал у собеседника, боялся столкнуться с неискренностью, полузазнайством, боялся момента, когда кто-нибудь объявит себя заклинателем змей и все будут захлебываться от смеха.

— На улице непогода, — озабоченно остановил его мужчина. — Куда вы пойдете? Ваши бывшие одноклассники скоро подойдут.

— Все равно я собирался сегодня же вернуться.

— Не понимаю.

— И не надо. Пан Лоужил не всегда владеет собой. А это ведь ваш начальник!

— Я не имел в виду…

— Ничего, ничего. Вы тут ни при чем.

— Хотите сбежать?

Наверно, со стороны так оно и выглядит…

Из музыкального ящика лились звуки флегматичного диксиленда. От чего же он бежит?.. Трах, хлопнул дверью, и все кончено?

— Похоже, я выгляжу трусом? — обратился он к собеседнику.

— В каком-то смысле да… — кивнул тот.

— Хм, вы правы, мне лучше все забыть, — буркнул Таубиш и сел.

Что-то забыть? Но как воскрешать прошлое, не причиняя себе боли? Помнить только приятное? Куда же деть остальное? Ведь от него не избавишься, как не отсечешь часть своего тела, не расчленишь разум. И стоит ли завидовать гардеробщице или этому соседу по столику, которые, быть может, отвлекаясь от сложностей жизни, вполне счастливы? В музыкальном автомате есть щель для монет, опустишь, нажмешь кнопку, и автомат играет, что захочешь. Посетители довольны. И время проходит. Благодать. Отсюда никто не вынесет никакой новой идеи… Коньяк, кофе, сигареты. И никто не ищет щели, чтобы удрать… И нечего расстраиваться.

— Вот, извольте, «Пино нуар», — радостно сообщил кельнер и церемонно поставил бокал на стол.

— Самое время его выпить, — отозвался Таубиш.

— К этому вину лучше всего овечий сыр, пальчики оближешь, — добавил мужчина.

— Вполне возможно, — согласился Таубиш и неторопливо стал пить. К черту, что это со мной?! Как-нибудь вытерплю эти несколько часов, а потом занавес опустится.

— Со мной часто случается, что я говорю невпопад. Вам это не очень мешает? — с явным