Чешские повести и рассказы - Карел Новый

он просто глаз с меня не спускает. Что ж, любезный, пожалуйста, смотреть вы можете, отчего бы и нет, я запросто могу вам это позволить, но больше ни-ни, вы, пан, не мой тип, вид у вас будничный и довольно потасканный, вам явно за тридцать, а тридцать — это грань, это крайний предел. Да и потом — я как раз иду на свидание, интересно, что бы вы сказали, узнав, что я иду на свидание, ну разве вы вот так неотрывно глядели бы на меня?.. Да, что же о волосах говорила Квета, чем она их мыла? Белком или желтком? Надо спросить у нее… Итак, любезный, вы, надеюсь, слышали, я иду на свидание и, представьте, даже не знаю с кем, смешно, правда? Но это так. Я дала в газету объявление: молодая девушка ищет друга, до тридцати лет, и вот в сумочке у меня белый платок, по которому он узнает меня, я получила ответ, он будет стоять на углу под часами и будет в белой рубашке, господи, отчего это волосы у меня так секутся, ужас какой-то, непременно надо с ними что-то сделать, не то через год-другой совсем облысею, может, витамины или еще что, ну, пан, мне пора, вы уже достаточно нагляделись, прощайте.

Он стоял на углу, прямо под часами, молодой, загорелый, и уже издали понравился ей. Когда она подходила, он посмотрел на нее такими же глазами, какими смотрели мужчины, проявлявшие к ней интерес. Так, волосы, кажется, уже в порядке, больше ничего с ними не сделаешь. Он смотрел на нее и слегка улыбался, она вынула из сумочки белый платок, от радостной неожиданности у него широко раскрылись глаза, она отложила гребень и стала завязывать в волосах ленту.

Приладив ее, она снова поглядела в зеркало. Главного проспекта там уже не было. Она опять подозвала того мужчину за тридцать, с ним так мило было беседовать, теперь она видела его отчетливо — голову и плечи — в верхнем углу зеркала. Она постаралась его там удержать, чтобы он спросил: «А что было дальше?» — «Что? Да ничего. Просто ничего. Ведь все, что я вам сказала, — неправда, не верьте ни единому слову, я все выдумала, на самом же деле все было совершенно иначе. Я летела туда как сумасшедшая, у той витрины я остановилась, это правда, мне хотелось взглянуть, ровные ли швы на чулках, вы тоже там стояли и рассматривали кресла, выставленные в витрине, только вы прошли мимо меня, весь такой будничный, в своем поношенном костюме, но я-то заметила вас и подумала: если бы это был он, меня вполне бы это устроило, хоть я сразу дала вам за тридцать, но я же знала, что тот, кто придет, не будет ни Бельмондо, ни Мастроянни. Я летела туда сломя голову и потом как дура с белым платком в руке больше часа стояла на углу под часами, мимо проходили толпы мужчин в белых рубашках, и всякий раз, когда кто-нибудь из них глядел на меня, я говорила себе — вот он, но всякий раз это был не он, хотя я знаю: тот, кто ответил на мое объявление, там наверняка был, только не подошел ко мне, не стоило — ведь я ему совсем, ну ничуточки не понравилась, вот как было на самом деле. Сперва я была совсем раздавлена, ревела до позднего вечера, а теперь я уже на него не в обиде, чему тут удивляться, вы посмотрите на меня сами и скажите, ну скажите, могу ли я кому-нибудь нравиться?»

Мужчина в зеркале не ответил. Его черты стали вдруг расплываться, подернулись редеющей дымкой и вскоре рассеялись. В зеркале видно было только ее лицо с выступающими скулами, массивным носом, роем веснушек и горестными морщинками у бесцветных, неулыбчивых губ, лицо, обрамленное паклей волос, загубленных ее тщетными стараниями как-то приукрасить себя, — лицо с жалкими, тоскующими, обиженными глазами. «Господи, почему я так безобразна? Ну почему я так безобразна?» — вздохнула она и провела пальцами по лицу. Зеркало повторило движение. Ни на что другое оно не годилось, ведь это было совсем обыкновенное, стандартное зеркало, какие обычно висят в ванных однокомнатных квартир, оно отражало черты своего хозяина, создавало даже фон для его сновидений, но отвечать на человеческие вопросы оно не умело.

И вдруг ей захотелось плакать. Не идти никуда, стащить с себя это дурацкое платье, которое стоило ей больше месячного жалованья и все же не сделало ее красивее, броситься на кушетку и плакать, как плачут дети, реветь и реветь — до полного изнеможения, до бесчувствия. И вместе с тем она сознавала, что этого делать нельзя, от слез покраснеют и опухнут глаза, а ей хотелось наперекор всему, что случилось, попробовать снова, ведь на этот раз опознан должен быть он, а не она, розовая гвоздика — это не белый платок, да и письмо было совершенно иным, чем то, первое, оно показалось ей более косноязычным и серым, но зато куда серьезнее, будило в ней доверие и надежду.

А потом вдруг оказалось, что она уже опаздывает, — надо было еще запереть мансарду, сбежать по лестнице вниз на улицу и отправиться к кинотеатру «Якорь», где им предстояло встретиться. Она заторопилась, успев лишь перед выходом из дому брызнуть на воротник нового платья несколько капель духов «Гвоздика», которые сегодня купила. Она не выносила запаха гвоздики, но теперь он не казался ей таким противным, как прежде.

Она прохаживалась, как оговорено было в письме, по центральной дорожке парка у кинотеатра «Якорь». «…Извините, не скажете ли вы?..» Кино не работало, там внутри что-то ломали, и на дорожке она была совсем одна, рядом с ней шагал только этот голос, красивый, бархатный, глубокий голос: не скажете ли вы, который час, — дурацкие слова, но разве дело в словах, когда их произносит голос, мягкий, как черный плюш, как шерстка черной кошки, мерцающая невидимыми искорками разрядов, голос, знакомый издавна, со вчерашнего дня, с прошлого года, голос из ее девичьих снов. И под стать голосу глаза, разрешите мне… ласковые и улыбчивые глаза… мне хотелось бы познакомиться с вами, вот у меня гвоздика, я тот, кто осмелился… Голосу под стать и атлетическая фигура, широкая грудь, где этот голос рождается, и руки, на которых при самом легком движении играют мускулы… мне думается, мы могли бы понять друг друга, разрешите представиться, я Ирка, Иржи Лукаш, инженер. Ну нет, это слишком глупо, инженер Иржи Лукаш, миллионер Иржи Лукаш, что составил счастье бедной швеи, слишком глупо. Пусть бы