Чешские повести и рассказы - Карел Новый

это был просто столяр. Или слесарь. Слесарь Иржи Лукаш, и пусть даже без атлетической фигуры. Эдакий фитиль в мешковатых брюках с робкой улыбкой, добрыми глазами и руками, болтающимися как плети. Надо бы нам с вами попробовать, давайте познакомимся и всякое такое, как вы на это смотрите, девушка? Но ведь я некрасива, слесарь Иржи Лукаш. Не смейте так говорить, не говорите так, вы больше никогда так не скажете, потому что… потому что вы мне нравитесь. Очень мне нравитесь. Уж который день я хожу за вами, иду всегда по другой стороне и смотрю на вас, не решаясь подойти ближе и вымолвить хоть словечко, вот до чего вы мне нравитесь… А может, ты просто так говоришь, слесарь Ирка Лукаш? Руки твои уж если обнимут, то никогда не выпустят… Совершенно серьезно, честное слово, ей-богу, девушка, говорить я не мастер, но ежели бы вы пожелали, чтоб я вырезал что-либо из жести или вычеканил, ну хоть сердце, это пожалуйста, это я бы сумел, а вот со словами дело хуже, они для меня тверже самой твердой стали, но знайте, вы по ночам мне снитесь, я от этого всякий раз просыпаюсь и уже уснуть не могу, с какой бы радостью я побежал к вашему дому и до утра не отрывал бы глаз от окна на пятом этаже…

Ну нет, это тоже слишком глупо. Слесарь Ирка Лукаш с горячим сердцем, миллионер Ирка Лукаш, что составил счастье бедной швеи, ужасно глупо. Пусть бы пришел кто угодно. И вовсе не обязательно, чтоб он был с добрым лицом или с руками слесаря, пусть будет даже ниже меня ростом, и пусть ему будет за сорок, какой там предел, глупость какая, главное, чтобы пришел, добрый вечер, девушка, я Иржи Лукаш, это я ответил вам на объявление, вот видите, я прихрамываю, это у меня после детского паралича, его тогда еще не умели лечить и поэтому нынче никому я не нужен, у меня, девушка, честные намерения, ведь для нас обоих важно одно — чтоб не чувствовать себя одиноким, чтоб был кто-то, к кому ты мог возвращаться, кого бы очень ждал, ради кого бы жил, а иначе ведь вся наша жизнь просто теряет смысл, вот я и думал, ежели вы не будете против, мы могли бы и пожениться, как только немного узнаем друг друга, что вы на это скажете, девушка?

От этих слов у нее застучало сердце. Что я скажу? Она подошла к концу центральной дорожки и повернулась, чтобы идти назад. И тут она заметила мужчину, который приближался к ней от кинотеатра «Якорь». Это был солидный человек лет пятидесяти, с «пивным» брюшком и оживленной физиономией. На голове у него сияла многообещающая плешь, и от него за квартал несло отечественным ромом. В петлице измятого пиджака была увядшая розовая гвоздика.

Перевод Н. Шульгиной.

ВЛАДИМИР КЛЕВИС

ВЫПУСКНИКИ

Раскрыла роза объятья на прощанье…

Прощай и соловей, весна уж позади.

Перед Таубишем тянулась вдаль старая каштановая аллея — живое напоминание о том, что происходило здесь двадцать пять лет назад. Он давно не приезжал в этот город — ничто его сюда не влекло. А что ищет сейчас?.. Таубиш шел по дороге, знакомой до мельчайших подробностей, кровь в висках барабанила в такт шагам. Он торопился, хотя знал, что времени достаточно. Все вокруг было, как и когда-то. Гладко отшлифованная брусчатка тротуара, крытые шифером дома у реки. Но сегодня все будет не так, как когда-то. Сегодня ему предстоит участвовать в занятном спектакле. СЕГОДНЯ — значит придумать новую ложь, но, щадя собственное самолюбие, кое-что в ней оставить от правды. Можно ведь восторгаться и тухлой тыквой, и слова будут сплетаться в решетку, за которой мы спрячем себя в добровольное заточение.

Редкие дождевые капли, соскальзывая с листьев, касались лица Таубиша нежно и мягко. Он попробовал взглянуть на прошедшие годы издали. Он видел поржавевшие клетки проволочных оград и видел свое лицо, извлеченное из дальних уголков памяти. Жизнерадостное лицо. Что же радовало его много лет назад, что восхищало, захватывало дух? Пристальный взгляд проникал в позабытое, а дождливый вечер воскрешал и обострял чувства, притупившиеся за эти годы.

Его обогнал автобус, совершенно непохожий на курсировавший здесь прежде: у того вход был расположен сзади, багажник, обычно заставленный ящиками с курами, — на крыше, а сбоку шла надпись: «Автотранспорт Фр. Хумелик». Старая мостовая молчала, а вот когда по ней катили телеги, она громыхала, словно кегельбан. Когда…

Зеленый сводчатый коридор из нависавшей листвы заканчивался перекрестком. Тут стоял двухэтажный псевдоготический дом, растрескавшийся, будто старый глиняный кувшин. Таубиш подошел ближе. Дом не изменился: все такой же, как в пору его юности, когда он приходил сюда и смотрел на окна над входом. Первое время ему довольно было просто пройтись мимо ее дома. Он долго не признавался Эве, что теряется перед ней, так что ей ничего не стоит растоптать его сжавшееся в комочек робкое «я». Когда он все же отважился поговорить с ней, дрожа и прерывая исповедь смехом (а точнее — это как бы сказал за него кто-то другой), Эва милостиво уделила ему полчаса; эти полчаса они пробродили в каштановой аллее.

Бессмысленно, наверное, возвращаться в прошлое, но на этой дороге каждый камень будил воспоминания. Таубиш шел по улицам города, где юность рисовала ему головокружительно необъятное будущее, он верил в беспредельность предстоящего пути, и ему хотелось снова и снова, до бесконечности, всякий раз по-иному, по-новому отрезать ломоть отпущенного ему времени. Наперед известные взмахи маятника пугали его своей предопределенностью, он и закон божий ненавидел за то, что на уроках его убеждали в незыблемости данного раз и навсегда, в незыблемости того, что омертвело на алтарях готических и барочных храмов; он даже заранее знал, сколько слов будет сказано во время утренней службы.

Густая листва закрывала хмурое небо. В кронах деревьев шелестел дождь; сильно пахло сеном. Где-то фыркнула лошадь, взревел мотор промчавшейся автомашины. Мягко сгущались тени. Все, как тогда. Склоны канавы, густо покрытые одуванчиками, и счастливый гимназист Таубиш несет домой аттестат зрелости…

В кафе «У орла» было почти пусто. Таубиш растерянно огляделся, но, не увидев знакомых лиц, успокоился. Сердце слегка замирало, будто на краю пропасти, но он поспешил взять себя в руки — ведь он ехал сюда, не питая никаких иллюзий… Мимоходом отметил, что старая картина — невообразимо роскошные тучи извергают ослепительный ливень — как висела, так и висит