Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Здесь, внизу, в погребке, мы часто пивали десертное по десять крон, — задумчиво проговорил Таубиш. — И боялись, чтоб нас не застукали. Особенно учитель гимнастики. Он шастал по винным погребкам и трактирам… Странно, я вдруг извлекаю на свет божий какие-то мелочи, от которых в памяти, казалось, не осталось и следа. Они выплывают, словно из тумана…

— Это, наверно, оттого, что вы живете далеко отсюда. А здешние любят вспоминать, говорят, что молодеют при этом, время для них вроде останавливается… Они вам точно назовут день и час, когда что случилось. А по-вашему, можно этим продлить свою жизнь? Понимаете, сам-то я больше ездил, так мне кажется, будто они осели на мели… — Мужчина впервые за вечер рассмеялся. — Ну, мне пора, не то я вроде как вдовец… А с другой стороны — надо же хоть словом перекинуться, правда, нет? Пан кельнер, получите с меня.

Я снова вижу себя маленьким мальчиком, гимназистиком, гимназистом. Меня пока не трогает энтузиазм прохвостов, неотделимый от лояльности, зато я задумываюсь над смыслом жизни, знакомлюсь с ее нравственными устоями; многое не укладывается в голове.

Время от времени убийство себе подобных входит у людей в привычку, становится отработанным приемом…

Через город идут на фронт воинские эшелоны, вагоны набиты солдатами. Солдаты горланят боевые песни и кидают ребятишкам на насыпь пакетики с леденцами и шоколадным горошком; напоследок они торопятся выглядеть добренькими: на поле боя им достанется кидать лишь гранаты. Обратно следуют вагоны с красным крестом, везут изуродованные тела. Туловище и голову. Мертвые глаза. Желание покончить с жизнью. Стоны и крики раненых заглушаются стуком колес. Песен не слышно. Солдаты возвращаются после большой тяжелой игры, но никто ими не восхищается. Будущее ковыляет к ним на костылях, они даже не попадут в историю — в школьных учебниках будут приведены лишь цифры — количество убитых…

Вязы на плотине. Под вязами стоит Эвичка. Я тихо говорю ей: мы останемся живы, найдем где-нибудь остров… Рев воды заглушает мои слова, Эвичка берет меня за руку, и я вижу ее огромные зеленые глаза, в которых растворилась зелень вязов…

Если я сейчас не удеру, я снова увижу эти глаза, увижу Эвичку, увижу всех, загляну в зеркало ушедшей молодости. Лица изменились, кое-кого сразу и не узнаю, но голоса-то наверняка остались прежние… Мне вдруг не верится, что прошло двадцать пять лет.

…К празднику тела господня бабушка купила себе новое платье и послала меня к садовнику за самыми красивыми цветами. Моя настольная книжка — «Утраченные иллюзии» Бальзака. На уроках мы разбирали карту звездного неба, не подозревая, что пройдет совсем немного лет — и небо приблизится к нам. Эти двадцать пять лет я не видел никого из одноклассников; сегодня я пришел, чтобы встретиться со всеми: и с теми, что не очень-то жаловали меня, и с теми, кого я звал к себе на день рождения. Шило был веселый и остроумный парень. Ляпс обладал потрясающей способностью вляпаться в любую неприятную историю. А вот Томеш был настоящий товарищ. Его-то, большого нескладного Томеша, который приносил на завтрак в школу неизменный хлеб с ломтиком жареного сала и давал мне свои чертежи, чтобы дома я свел их себе на оконном стекле, — его-то я больше не увижу. Я часто рисовал в своем воображении Эву — как она выходит из ванны; бессонными ночами я видел ее нежное лицо, терзался ее неприступностью, страстно желал, чтобы она была поласковей, гуляла со мной по насыпи плотины, а я швырял бы в камыши комки земли и смотрел, как они булькают, погружаясь в воду. Позже воображение подсказывало мне, как я вхожу в ее комнату, раздеваю ее, вдыхаю запах ее волос… Сегодня я встречусь с ней, и лучше не думать, что было, как я потерял ее, как мучительно долго умирала она во мне. Однако я не отступился от нее окончательно. И сейчас я снова будто вижу ее развевающуюся цветастую юбку…

Каждый из них будет рассказывать о своей содержательной жизни — о жизни, словно снятой с серебристого экрана. Что в этих рассказах правда? Если б им верили, они рассказали бы об эвкалиптах и апельсиновых деревьях, произрастающих у них на даче. Великолепный камуфляж, искусный фотомонтаж. «А ты прекрасно выглядишь», «Да и ты молодцом», «Не жалуюсь», «Много гребешь?», «Интересно», «Блеск!», «Фантастика!». Я услышу напыщенные слова о самоутверждении. Никто из них не сомневается в правильности избранного пути. Лоужил подкатит на новехоньком, последней марки автомобиле. Когда-то на отцовской машине он возил в ресторан «Орлиное гнездо» чуть не весь класс. Гулянка удалась на славу, о ней долго говорили, и все то время, мучительные, долгие недели, я для Эвички просто не существовал. Попала она на химический? Завела пятерых детей, как собиралась?..

Через приоткрытую дверь из кухни доносились звуки радио.

Скрипнула входная дверь, и старший кельнер ринулся навстречу входящим.

— Пожалуйте, господа, раздевайтесь, один из ваших коллег уже здесь, ждет не дождется.

Таубиш сразу узнал их: Шило и Гошек.

— Прошу, проходите, столы уже готовы. Не изволите пока что-нибудь заказать? У нас отличное вино, несравненное вино, перед которым бессильны ненависть и зависть, — балаболил кельнер.

— А ты изменился, Шило, — сказал Таубиш, — только голос остался прежний. Ребята… — Слово резануло его, он смутился. — Привет, Гошек… Шеф, пожалуйста, две порции вашего несравненного вина.

— Ой, держите меня! — радостно воскликнул Шило. — Таубиш в натуральную величину! Таубиш, друг, ты жив?

— Здоро́во, — подал голос и Гошек; он всегда держался холодно и сдержанно, словно только сию минуту принялся за изучение некой неразрешимой проблемы. — Что ему сделается? Может, он лучше всех нас живет. Ну, признавайся, которые шикарные колеса у входа принадлежат вашей персоне?

Герои создаются по единому образцу; сейчас трафарет для героя — мужчина с автомобилем.

— Я прибыл поездом: шофер нынче выходной. Иногда надо входить в положение своих подчиненных, — объяснил Таубиш подчеркнуто важно и неторопливо добавил: — Разница — час, а дорога была очень приятной. — И он изобразил на лице блаженство.

Гошек клюнул, это поколебало его самоуверенность. Шило глуповато улыбался, не зная, о чем еще спросить.

— Ты родился под счастливой звездой, — промямлил Гошек.

— Думаешь, у меня нет забот? Каменщики вот балюстраду на террасе испохабили. Придется ломать.

— Не заливай, ты же валяешь дурачка, — сказал вдруг Шило.

— Ты говоришь таким тоном, будто завидуешь.

— Чушь. Только сдается мне, раньше ты разговаривал иначе.

— То были наивные детские заблуждения…

— Хм, каждый играет тем, что имеет, — уже равнодушно бросил Шило.

Таубиш расхохотался.

— Ребята, вы чокнутые. Я вообще обхожусь без машины. Откуда ей взяться у меня?

— Вопрос для