Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Успокойся, — лениво процедил Лоужил, — он и не думал об этом всерьез.

— Ты и с ним был на короткой ноге? — повернулся к нему Таубиш.

— У меня надежные нервы.

Таубиш смотрел на франтоватого мужчину, который, видимо, вытравил из своего прошлого все, что могло быть уязвимым: он всегда знает, что́ скажет, ка́к будет думать, что сделает завтра, чтобы всегда иметь возможность ступать по пышному ковру и снисходить до аудиенции придворным, которые копируют его, стараясь во всем походить на него, — они уже выглядят лоужилами и обещающе начинают свою карьеру.

Лоужил криво ухмыльнулся, словно читая мысли Таубиша.

— Пусть тебя не мучит это, дорогуша. Современный подход к делу, ясно? Да и ты, я полагаю, ухватил фортуну за подол, сегодня нам с тобой не в чем упрекать себя; пятна со своей совести мы можем отмывать в одной и той же бане. Только недоумок не меняет вовремя кожу. На том стоим.

— Считай, что я тебя не понимаю, — ответил Таубиш.

— Ты не поймешь меня и при скончании света, — хмыкнул Лоужил.

Ляпс встал между ними.

— Господа выпускники, вы натуральные психи, не валяйте дурака. Не будем портить себе вечер. Лучше вспомним что-нибудь. Между прочим, раз уж мы так детально все воспроизводим, должен добавить, что, когда ты поддакивал Лютому, я с радостью дал бы тебе под зад. Но это я просто так, к слову.

Лоужил сцепил пальцы на животе и принял выражение интеллигентного идиота.

— Ах, Ляпсус, Ляпсус, как больно слышать мне твои слова… — И тоном на грани между шуткой и угрозой: — Жаль, бандит, не у меня работаешь, я бы научил тебя ходить по ниточке, мы б с тобой уже повеселились. С пинком могло бы выглядеть несколько наоборот, ясно, мальчик?

— Еще бы, ты осуществил бы свой современный подход к делу. А пока куси себя за одно место.

— Кошмар, с вами сбрендишь, — заныл Шило. — Видно, мир, в котором мы вращаемся, выше наших сил. Что с тобой, Таубиш?

— Ничего, придумываю определение счастья для непреуспевших.

— Естественно и логично, что любой человек с повышенным коэффициентом интеллигентности всегда немножко «с приветом», поэтому я чувствую себя тут как дома, в кругу семьи, и искренне радуюсь, — произнес Гошек и поднял бокал.

— Что ж, за здоровье и за все те крохи, которые нам еще перепадут от жизни. И давайте споем «Gaudeamus igitur juvenes dum sumus…»[81].

Таубиш первый увидел ее. И, словно внезапно проснувшись, он разом отбросил тягостную пелену предшествующего разговора.

Эвичка!

Радость захлестнула его. Бешено сверкали люстры и все подвески на них. Она стояла перед ним, и он захлебывался воздухом. Идеальная женщина эпохи барокко. Их ладони, прятавшиеся когда-то давно среди волнистых стеблей влажной травы…

— Эвичка-а-а! — простонал Ляпс. — Мое сердце — у твоих ног. Без нежного пола мы тут усыхаем на корню.

По лицу Эвы скользнула улыбка. Ее вид не принес разочарования. Свежая, немножко не такая стройная, но все равно, казалось — они видели ее вчера. Она ждала знаков внимания, и Ляпс церемонно встал перед ней на колено.

— Привет молодежи, я уже думала — не доберусь. Машина сломалась, и муж не хотел меня отпускать. В общем, мне это стоило нервов. Но видно, я очень вас люблю, поэтому настояла на своей глупости.

Эвичка торжествующе прошлась танцующим шагом возле них и мягко опутала их невидимыми путами.

Таубиш сразу показался себе суетливым облезлым спаниелем, заблудившимся в большом городе.

— Героический поступок, — прошептал Шило. — Ведь от езды в поезде ужасно стареешь.

Эвичка наморщила нос.

— Не трепись, — грянуло резко, как выстрел. — Воспитанный мужчина не говорит при дамах о таких вещах.

— Я чего, я просто хотел сказать, когда из гигиенических соображений оттираешь копоть и сажу, при этом опять же страдает кожа, — протянул Шило и почесал голову.

— Ты невыносим.

— Не обращай внимания, он вырос в джунглях, — сказал Лоужил, и Эвичка улыбнулась ему, словно вручила медаль за мужество.

Разорванная акварель — кубистический натюрморт на стене, затерявшийся нож, злобная консьержка, зубная боль — все эти неприятности забываются, и течение всех рек направляется к ней, на свете существует только она, одна она — когда торопливо ест, она — когда входит в ванну, она — решающая кроссворд, чтобы время для него тянулось не так скучно, она — потому что утром сказала ему: раз у тебя сегодня день рождения, можешь поцеловать меня. Потом он дожидался темноты и только после этого посмел вознестись к звездам: он впервые взял ее за руку, и мир впервые преклонил колени пред его счастьем. И вот они вместе с Эвичкой спускаются по крутому склону под сень старых верб, чтобы губами сокрушить ночь…

Ляпс постучал по рюмке:

— Кто еще придет?

— Минуточку, — важно проговорил Лоужил и зашуршал бумагой. — Колючка и Большой Палец прислали телеграммы с извинениями. Итка придет попозже. От Красы есть письмо. Сейчас я продекламирую вам его сочинение: «Дорогие почти старички и милые нестареющие девы. У меня на голове тонзура; когда на ваш стол — я уверен, ломящийся от яств, недоступных нам в молодости, — положат картонную подставку под пивную кружку, вы будете иметь точное представление о размерах моей плеши. С этой стороны вы знаете обо мне все. Да, чуть не забыл. Я тут прыгал с парашютом, чтобы доказать себе, что отсутствие волос — следы исключительной придирчивости природы к моей скромной персоне, потому что в остальном я, как и двадцать пять лет назад…»

Таубиш перестал слушать. С прежней живостью и силой им овладела щемящая тоска по этой черноволосой девчонке — тоска, столько лет дремавшая где-то глубоко в душе. На что он может надеяться? Разве что на короткий разговор, связанный с заветными воспоминаниями.

Он повернулся к ней с застывшим лицом, словно после обезболивающей инъекции, и попытался улыбнуться:

— Эвичка, я набираюсь храбрости, как когда-то. Последний раз мы виделись двадцать пять лет назад… Ты ничуть не изменилась… — Тут он сказал неправду, но в подобных случаях это позволительно. — Я слыхал, ты вышла замуж за профессора Ольбрамовича… Помнишь, как мы последний раз прогуливались по берегу Лабы?

— Ах, как давно это было, — сказала Эвичка театрально и изобразила на лице изумление, словно сию минуту проснулась.

— И все это таится на дне неведомой шкатулки, которой нет названия, — грустно добавил он.

— Какой шкатулки? — не поняла она.

— Это я так. Тогда я твердил себе: терпение, терпение… Учиться, есть, спать и ждать… — И грустно: — Видишь, я не дождался тебя.

«Учиться, есть, спать, ждать…» Зачем он говорит это ей? Но что позорного в том, что она ему нравилась и он думал: