Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Сказанное несколько отдает инфантильностью. Объективно, с биологической точки зрения, мы ежесекундно приближаемся к смерти как в восемнадцать лет, так и после сорока все с той же абсолютной скоростью. За что же пьем? — спросил Гошек.

Да, подумал Таубиш, Гошек и в самом деле человек не столько из плоти и крови, сколько из голой рассудочности.

— Только вот на тебя смерть, видно, позабыла приготовить удочку, да? — подал голос Шило.

Все здесь без жен и почти не вспоминают о них. «Знаешь, моя говорит…», «С моей можно жить», «Я за ней, как за каменной стеной… весь остальной мир для нас не существует, на свете мы одни». Морочат себя, морочат других, сегодня задирают головы выше обычного — подвернулся момент, который обязывает, заставляет держать голову высоко; еще выше, как можно выше — сегодня надо быть на высоте! Оттолкнувшись от земли, они возносятся легко и неудержимо, не думая о возвращении в завтра, не видя, как это завтра краснеет от смущения.

На скатерти — бутылка дорогого вина, в камине потрескивает огонь, мы сидим в покое и толкуем, мы отличные товарищи, компанейские ребята, один за всех, все за одного, если понадобится — поможем друг другу, иначе и быть не должно…

«Моя жена говорит…» — Он снова не договаривает, что́ же сказала жена, никто не слушает, никого это не интересует…

Улыбающаяся жена снова превратится в девочку, с которой он познакомился, когда учился, грациозную, как газель (теперь-то довольно неповоротливую), у нее робкий взгляд (сейчас скорее ядовитый). ОНА — как из банальной новеллы. Такой невозможно изменить, она может и погубить и возродить к жизни, она лучше всех, потому что никто не представляет ее себе в постели через двадцать лет. Никто не представляет ее себе такой, какая она на самом деле. ОНА. Все о женщинах, но не о своих женах.

«Столько вокруг красивых девчонок, куда они все потом деваются?» — печально вопрошал Шило в восьмом классе.

Все эти мужчины настолько знают своих жен, что им о них больше нечего сказать; от них не захватывает дух, и не тянет с трепетом расстегивать синие или белые блузки, гладить голубые жилки на тонкой шее: она уже не тонкая или ее вовсе нет. Зачем? Вообще ничего не надо.

«Все равно я люблю тебя».

Морочат себя.

Мы больше не вернемся в прошлое, не пройдем вдоль Лабы, не пойдем в лес, холодея от пота, мы уже смирились, к прошлому возврата нет, мы лишь упиваемся воспоминаниями о том, что было, что могло быть. А любить нам остается тех, что у нас есть. ЧТО СУЩЕСТВУЕТ!

Вокруг столько красивых девчонок…

Сорокалетняя женщина сидит с мужем за столиком под зонтом с рекламой «Чинзано». Женщина разбухла от съеденных без меры кнедликов, окороков и пирожных со взбитыми сливками. Выцветшее ситцевое платье за 120 крон, купленное три года назад, короткие завитые волосы, то ли обломанные, то ли обкусанные — разоренное гнездо, и глаза уже не те, которые мечтают увидеть, пережить что-то значительное, и ноги — не прежние стройные ноги, и нет желания погладить ее, приласкать, и глаза не застилает пеленой — чего ради? Не с чего… Любовь…

— Ах, пльзенское — это пльзенское, лучше всего у Коцоура, там трубки в порядке, — сказала сорокалетняя женщина бесцветным голосом.

Сорокалетний мужчина устало и согласно кивнул, выцедил кружку пива, глаза тусклые, будто сроду не видели света божьего, еще раз кивнул и вытер губы, мысли далеко отсюда, выцветшие мысли. «Эх, где мои шестнадцать лет, где моя натура…» Идти навстречу судьбе!.. И он разглядывал других рыхлых женщин в других ситцевых платьях за 120 крон. Его охватил холодящий ужас, он слышал свои шаги, свои удаляющиеся шаги. Мы оба стареем, почему же постарела только она?

— На ужин будет свинина от обеда, ладно? — озабоченно сказала она.

Он кивнул.

Женщина наклонилась, и над пропотевшим под рукой вырезом платья показалась полоска черного бюстгальтера, купленного в палатке «По сниженным ценам».

— Ты чего? — спросила она с безотчетной тревогой.

— Не знаю. Ничего! — ответил мужчина.

Дома у них сегодня все есть. Можно не торопиться, посидим. А вечером включим телевизор, мысленно наслаждалась женщина, допивая пиво. Любовь — это обретенная уверенность и надежность. У меня есть все. Уверенность и надежность. У меня ведь все есть…

За столик рядом села стройная девушка, мини-юбка в складку по последней моде, свитерок, на ногах — шведские сапоги на платформе в три сантиметра, не меньше, тоже по моде, прямые волосы до девятого позвонка — как принято теперь носить, последний вскрик, и как их подрезал знакомый парикмахер Бернардо.

У мужчины мелькнула тоскливая мысль о самоубийстве, он посмотрел на свою вспотевшую жену, которую когда-то, давным-давно вписали в его паспорт, когда-то он мечтал гладить ее нежную кожу и нетерпеливо раздевал.

«Вокруг столько милых кошечек, куда они, черт подери, потом деваются?» — подумал он с досадой.

А девушка за соседним столиком обратила на него внимание, потому что он напоминал ей Ива Монтана, этого супермена, по которому сходили с ума все девчонки, и недоумевала, как такой мужчина может сидеть рядом с такой невозможной женщиной, недоумевала, как эта женщина могла стать такой невозможной.

— Пойдем! — сказал мужчина.

— Зайди к Коцоуру и не забудь кувшин, — сказала женщина. — Пльзенское — это пльзенское. — И допила из его кружки. — Совсем не то.

Он кивнул.

— Или картошки, что ли, поджарить к свинине?

Он кивнул.

— И пльзенское. Красота! — Она причмокнула. — Ты не находишь?

Он кивнул.

— А на завтра куплю, пожалуй, утку.

Он кивнул.

— Да что с тобой? — спросила она уже раздраженно.

— Не знаю. Ничего, — сказал мужчина и похоронил свою тоску среди желтых цветов на ситцевом платье жены за 120 крон.

«Оно дешевое и легкое, а мне уже не пятнадцать, чтобы ходить как драная кошка, в модном, на эти деньги я лучше куплю мохнатый коврик в спальню, знаешь, как приятно будет по нему пройти в ванную?» Потом он видел дрожащий студень ее наготы на мохнатом коврике. И неохота было смотреть.

Она сочувственно покачала головой. Буду тебя лучше кормить, мужчина должен есть сытнее, чтобы сохранить мужскую силу.

— Да что с тобой?

— Не знаю, ничего.

— Тогда пошли.

— Пошли.

А за соседним столиком осталась девушка, которая, быть может, уже не будет носить ситцевые платья, потому что когда-нибудь красивые девчонки перестанут куда-то деваться…

Как нам хорошо вдвоем, подумала женщина.

— Да что с тобой? — спросила она уже машинально.

— Ничего! — заорал мужчина и выбежал из садика.

Женщина ничего не поняла.

Приготовлю-ка я к свинине еще и кнедлики, подумала она и с неудовольствием