Чешские повести и рассказы - Карел Новый

булки и бросил рыбам в белую пену под сплавом плотины. Бидоны с молоком на перекрестке шоссе далеко за городом. Тогда он решил, что будет ездить с молочной машиной и накопит себе на мотоцикл. Разве мотоцикл не чушь? Все равно я куплю себе мотоцикл. Он еще не отдавал себе отчета, чего захочет завтра и послезавтра, но вдруг увидел весну — распахнутую настежь весну.

Он остановился. Тишина. Как и тогда…

Внизу, в зеркальном зале вяло кружился выпускной бал, но я видел только одно — самое красивое белое платье. Ты в самом деле была так прекрасна в том белом платье или я просто придумал тебя? Твой внутренний образ, твое уменье вслушиваться, твое сердце, твою речь я, видимо, претворил по-своему. Когда ты молчала, я слышал нежный звон колоколов. А когда ты говорила, я, видимо, глох и не слышал твоих слов и робко внимал дикой музыке в себе; и почему только я не казался себе смешным пилигримом в твой внутренний мир пустоты? Теперь я прислушиваюсь к воспоминаниям, они нагоняют на меня грусть, мне грустно, что я тогда так поглупел; мой глупый ум рабски готовил для меня мираж, и я не понял, что она — падучая звезда, которой под страхом гибели никто не смеет коснуться. Двадцать одноклассников, двадцать странников покорно пришли клевать у тебя с ладони, Эвичка. Снова двадцать школьников, двадцать юнцов, двадцать послушных марионеток, и среди них — я. Снова взволнованный, упрямо перебирающий смутные сладкие воспоминания. И все это предназначено для великолепного шоу-ревю, в котором снова засияет Эва Конецкая — Ольбрамович, снова в самом прекрасном белом платье.

Будто издалека до него донесся голос Лоужила:

— Я вижу, уважаемая компания, единственно приемлемое решение, которое согреет и осветит это мгновение. Итак, in medias res[85] — что скажет обожаемая всеми нами Эвичка?

Бешеные аплодисменты.

Шуты!

Она судорожно ухватила его за лацканы пиджака и со страхом отстраняла губы. Нет, не надо, оставь… Белая бабочка, стройный папоротник, мягкая лужайка, рядом с тобой я чувствую себя ребенком; играю, люблю тебя, ночь проткана нежностью и шепотом; он уже видел двери, широко распахнутые в гармонию…

Как же я торопился, подумал он. Будто опаздывал на последний поезд. Последний поезд в идеальное супружество. А сейчас я готов упиться до бесчувствия на радостях, что этот поезд ушел.

А она смеется. Снова смеется. «Я вообще удивляюсь, что доехала. Это ужасно. Вагон был набит битком. Одна баба обругала меня за то, что я открыла окно. Представляете — все мокрые, как мыши, я думала — выпрыгну из кожи, это было невыносимо, но я сказала себе: ты должна выдержать…»

Он шел, и шаги его гулко разносились в тишине. Как короткое счастье.

От реки пахло рыбой и летом. Он взял у товарища серый пиджак. Почему это было так важно, почему какой-то пиджак, почему именно эта ерунда, а не его слова, и взгляд, и молчание, и пожатие руки?

На сегодняшний вечер он забыл взять серый пиджак, заказать визитные карточки с несуществующим адресом, заготовить остроумные реплики, которыми он сыпал бы в накаленном, дурманном хаосе встречи.

Но зато он не чувствовал себя теперь пойманной птичкой, птичкой в золотой клетке, которая, привыкнув к роскоши, забыла, что можно взбунтоваться, и спокойно позволит кошке сожрать себя.

Он остановился и снова услышал Эву:

«Такая досада — сломалась машина. Ужасная неприятность. Это уже третья наша машина. Сперва была «эмбечка», потом «рено», а теперь «фиат» за боны… Я уверена, Лоужил, любовь моя и спасенье, уж ты-то, конечно, с машиной. Ты подбросишь меня, скажи, ты не заставишь меня идти по лужам, мы поедем вместе, правда?»

Таубиш решительно двинулся вперед.

Неразличимые в общем гуле голоса удалялись. Он слышал уже только отзвук своих шагов. И вдруг засмеялся легко и весело. На волосы и лицо попадали редкие капли дождя. На тротуаре перед каким-то кафе стояла пустая мусорная урна. Он наклонил ее и привычным ловким движением, как, бывало, школьником, покатил на другой конец площади.

Перевод И. Ивановой.

ИРЖИ КРШЕНЕК

КАЛМЫЦКИЙ ЧАЙ

Когда над деревней протяжно, с надрывом завыли артиллерийские снаряды, крестьяне связали в узлы одеяла, набили ранцы и мешки сухарями, прихватили овечьего сыра и разбрелись в поисках убежища по балкам и оврагам, бросив на произвол судьбы свои пожитки. К вечеру опустевшая деревня, освещенная только отблесками далеких пожаров, погрузилась в странную, мертвую тишину, время от времени нарушаемую тревожным лаем собак. Лишь в одной избе мерцал огонек каганца да в печи полыхал огонь. Это был дом под номером 23, срубленный из черных бревен, — приземистое, осевшее от старости строение с подслеповатыми оконцами, выходившими на шоссе, которое тянулось неподалеку и терялось в густеющих сумерках.

Свет в окне привлек внимание вооруженных автоматами и гранатами фашистов, и они заглянули в избу, где пахло капустой и похлебкой.

— Шпик есть?

Воздух прорезал пронзительный свистящий голос немца, автоматы металлически звякнули.

— Чего?

— Не прикидывайся глухим, старый пес! Шпик, сало…

— Убирайтесь к себе домой!

Тупорылый автомат, описав полукруг, уперся старику в живот.

— Что ты сказал, старый хрыч?

— Чего?

Пока немцы о чем-то раздраженно тараторили, старый Райнога повернулся к ним спиной и стал заправлять похлебку. Солдат погрозил в его сторону кулаком:

— Вот придет Иван — отправишься в Сибирь.

Старый Райнога продолжал заниматься своим делом.

Как только они убрались восвояси, старик отошел от плиты и наточил о брусок большой нож-секач. Зарезал барана. Это было животное коварное и зловредное, с единственным, затянутым мутноватой пленкой глазом. Райнога жил с бараном в мире лишь потому, что тот однажды набросился на гитлеровцев, собиравшихся грабить хозяина.

Так вышло, что первым приветствовал в своей деревне красноармейцев именно старый Райнога. Со всех сторон сбегались люди, плакали от счастья, обнимали запыленных солдат и кричали «ура!», а Райнога ходил среди обозных повозок, путался под ногами у разведчиков — словом, всем мешал и повсюду таскал с собой старый обшарпанный бидон.

— Гуляш! Горячий гуляш! — выкрикивал он как заправский торговец.

Солдаты не обращали на него внимания. Они смывали с себя пыль военных дорог, чертыхались, о чем-то спорили. Из котлов полевых кухонь торчали говяжьи окорока, и кашевары в синих фартуках отрезали от них куски длинными узкими ножами. По лугу, вдоль лесной опушки, брело огромное стадо измученных, тоскливо мычавших коров, у каждой из переполненного вымени, которое, казалось, вот-вот лопнет, капало молоко. Солдаты бросились в избы.

— Хозяйка… хозяюшка… бери ведро, беги скорей доить коров.

Среди разбитых