Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Они допили калмыцкий чай, обнялись и расстались. Солдат погиб на следующий день в перестрелке с горсткой немецких гранатометчиков. Смерть настигла калмыка на земле, принадлежавшей селу, его похоронили на местном кладбище. Могила Райноги в двух шагах от него — старик и на год не пережил солдата.

Но обещание свое Райнога выполнил — тополь посадил. Серебристый пирамидальный тополь. Нынче из веточки вырос стройный гордый красавец, его крона напоминает пламя, устремленное в бескрайнюю сокрушительную пустоту вечно равнодушного неба.

Перевод Н. Роговой.

КТО ПОСОЛИЛ МОРЕ

Когда Павлу с Горы было десять лет (а это было уже очень давно), на него опрокинулась телега, доверху нагруженная перезрелой пшеницей. Ребенка отвезли в больницу, однако нога все как-то плохо заживала. Три раза ногу ломали сызнова — ничего особенного не произошло, в деревне это вовсе не редкость, только вина ли в том докторов, или, может, у ребенка «плохо срастались кости»… во всяком случае, Павел с Горы хромает по сей день.

Мужик он неразговорчивый и странноватый, такой, о каких говорят — черт его знает, что он за человек. Как будто в нем с того несчастного случая что-то осталось навсегда… господи милостивый, ну что же из того, что он немного хромает. Один остался без пальца, другого бревном изуродовало в лесу — а жить надо, работать; жить и не плакаться — это древнейший закон деревни.

Павел срубил себе жилье под откосом — «лысиной», которая осталась после того, как вырубили подросший еловый лес. Вырубка теперь зеленеет орешником и дикой черешней, серебрится папоротником, а когда на деревню опускается осень, из утробы каменистой земли поднимаются белесые испарения, окутывают кривые корневища букового молодняка… ветер резвится в стеблях высохшего разнотравья, и высоко над колючими кронами лохматых акаций разносится рев соперничающих оленей. Набухшее кровавое солнце косо заливает Павлово жилье; переменчивый ветер, легкое распущенное серебро папоротника, стынущее солнце — осень пришла под Панскую гору, которая кормила и по сю пору кормит этого чудака, осень пришла под ту самую гору, которая и дала ему прозвище, чтобы в мире, порой так странно запутанном и равнодушном, словно вот этот бледный диск луны, Павел, не дай бог, не затерялся.

Вот так и живет лесной рабочий Павел с Горы. Дружит с барсуками и лисицами, разговаривает с лиственницами и муравьями, слушает, как шепчутся дожди с туманами. Каждое воскресенье он идет в церковь к обедне, одевшись в люстриновый пиджачок с узкими, заостренными лацканами и в необъятные брюки с широченными отворотами, украсив голову черной велюровой шляпой. А рукава его люстринового пиджака до того узки, прямо-таки безнадежно узки — просто удивительно, как только Павел может протиснуть в них свои руки — эти увесистые запястья, эти окаменелые ладони, корявые пальцы с ногтями, остриженными до самого мяса… господи боже, до чего нелепо выглядывают эти руки на белый свет из церковно-выходного костюма. Вид у них такой, будто они не имеют никакого отношения ко всей этой праздничности, будто стыдятся они себя; так уж оно устроено — хоть ты гору мыла изведи, хоть песком оттирайся, хоть лопни… Где уж там, это все равно что пытаться стереть тряпкой с доски свою жизнь или избавиться от своей собственной скрюченной тени; удивительные руки… пока им нечего делать, они беспомощнее ребенка, но достаточно малости, и они вывернут мир наизнанку.

После богослужения Павел с Горы идет в корчму и заказывает себе обед. Почти всегда «говяжий бульон с печеночными фрикадельками из риса», как написано в меню, гуляш… Съев два толстых ломтя хлеба и выпив две кружки пива, он расплачивается (тщательно следя, чтобы сдачу вернули до копейки) и хромает к своему жилищу.

Иногда кто-нибудь пытается с ним поговорить:

— Ну как делишки, Павел?

Тот в ответ только плечами пожимает.

— Все так же, говоришь?

— Угу. — Глаза его блуждают по разноцветному плакату над пивной стойкой.

Это словечко люди слышат от Павла с Горы чаще всего.

Павел возвращается в халупу, прибирает к месту свой «церковный» костюм, через минуту он уже держит в руках деревянный брусок. Нужно изготовить новое топорище, да такое, чтобы повторяло каждую складочку, каждое углубление в человеческой ладони, — такое, что не купишь ни в какой лавочке. Здесь нужна работа тонкая, если же ее нет, то очень скоро ощутишь свою небрежность на окровавленных ладонях, содранных мозолях, занозах. Осколок стекла выглаживает топорище миллиметр за миллиметром, Павел жмурит глаза, собирает лоб в озабоченные морщины, ладонью поминутно примеривается к рукоятке. Так бежит час за часом. Не успеешь оглянуться, как изо всех углов выползает темнотища, ветер утихает, в глубинной тишине утопает человеческая душа.

Часов, и тех не слышно, правда, у Павла их попросту нет — они ему не нужны. Свое время он измеряет совсем не так, как другие люди, но зато ни разу в жизни на работу не опаздывал. Его часы хороши тем, что они никогда не ломаются. Не спешат и не опаздывают, а когда придет и их черед, Павлу они тоже больше не понадобятся.

В тот воскресный день Павловы часы показывали десять вечера. Месяц — круглый и невероятно огромный — вздрагивал над кронами черных сосен, как продрогший пес, в коровнике под горой подмигивал желтый свет грязной лампочки. Через минуту и она погаснет, и все тени вернутся на свои места. Скотница Ганна стащит с ног сапоги, по голенища вымазанные остро пахнущим навозом, загремят алюминиевые ведра, зажурчит горячая вода. Ганна тоже изо дня в день, из ночи в ночь знает время по своим подопечным надежнее, чем по хронометру; изо дня в день, из ночи в ночь душу Ганны завораживает ласковое дыхание животных. Даже гудок на лесопилке не может точнее раскроить время. Ганна — это самые дешевые часы, какие только можно вообразить.

Топорище отправляется под лавку, Павел с Горы — спать. Никогда этот человек не страдает бессонницей. Таблетки ему не нужны. Улегшись, он моментально засыпает, а древоточец долго еще скрипит за него свою жалобную молитву.

— Господи помилуй!

В этом возгласе такая тревога, что Павел с Горы резко поднимается на постели.

Ганна размахивает фонариком, по ее лицу течет кровь.

— Телушка!

Она отирает лицо углом фартука, фонарь разбрасывает по комнате решетчатый узор из желтоватого света и бархатных теней.

— Боже мой, господи!

Павел с Горы хромает за этим фонарем, словно за болотным огоньком, слышит сиплое Ганнино дыхание, подол грубой широкой юбки звучно шлепает по Ганниным ногам. Месяц высокомерно глядит на них из медных болотных лужиц, босые ноги Павла вязнут