Чешские повести и рассказы - Карел Новый

твердолобых делать все по крайней мере с элементарной крестьянской добросовестностью. Меня гложет беспокойство, но это беспокойство пока только мое: я даже не то колесико в механизме, без которого часы остановятся. И все же кое-что можно поправить, само ничего не сделается. Нет, все не может быть напрасным! Ох, эти дурацкие краски.

На сегодняшнюю ночную смену заранее запланирована неудача. Никто ничем не жертвует, никто ничего не теряет, сверхурочные будут оплачены, мир не перевернется, только проклятые краски снова поплывут, а я буду беспомощно стоять на перепутье десятка дорог, каждая из которых куда-то ведет, и любая из них снова приведет меня к отчаянию, потому что «Мы еще этого не умеем делать», «Нам далеко до…» и тому подобное… Потому что удобнее по крохам про. . .ть миллионы, чем вложить в дело сразу сто тысяч!

Совесть моя нечиста. Одна моя нога увязла в бетоне. Нет, это отговорка. Я могу освободиться от всего, но я мечусь и беспомощно смотрю на дорожных рабочих, засыпающих выбоины вместо щебенки алмазами!

— Поздно, а мне еще надо поспеть в Либерец, — сказал он. — Счастливо оставаться!

— Шадитешь, молодой человек, шадитешь, я вам шкажал! — зашепелявил Ляпс. — Садитесь, или вы будете разбиты, как Наполеон под Ватерлоо!

— Я устал.

— Не будь занудой, что с тобой? — спросил Гошек.

— Ведь даже не все собрались, смотри, скольких еще нет, — уговаривал Шило.

— Все равно единым классом нам уже не быть, — усмехнулся Таубиш. — Сгруппируемся на преуспевающих, успевающих и отстающих… от жизни. В последней группе тема «Таубиш» снимается с повестки дня. Считайте меня несимпатичным, носорогом, что ли.

— У тебя, видно, веский аргумент, раз ты покидаешь нас, — с иронией поддержал его Лоужил. — Может, передумаешь, ты сам еще этого не знаешь. Приходи, ты всегда можешь вернуться. А что касается детских книжек, так мы их могли бы приспособить и для экспорта. Идею надо уметь всучить покупателю. Мое предложение остается в силе.

— Мерси, с меня хватит места в тени, я благословляю каждый день, проведенный на сем месте, — сказал Таубиш и встал из-за стола.

— Не ломай комедию, — сказал Ляпс.

— Я и не ломаю! Зачем? Я доволен тем, что делаю, придумываю кое-что, и уверен: рано или поздно увижу придуманное мной воочию, смогу пощупать. Да, и чтобы не забыть — я женюсь, и на это торжество позову всех вас. Привет, студиозусы, пан кельнер, получите!

— Согласись, ты ведешь себя глупо!

Ведешь себя глупо, ведешь себя глупо…

Тягостное ощущение одиночества гнало его прочь отсюда. Не было смысла уговаривать себя. Раздавались голоса: ты не обижайся, если что было не так. Прошлое было бессильно над ним — то, что они не успели пережить вместе, и то, что принадлежало ей и ему… им двоим… Спрятаться, заулититься куда-нибудь, чтоб никто не видел. Еще есть лазейка — можно сказать: «Я пошутил».

Кафе утопало в табачном дыму.

Я допил. Пора уходить. Никто меня не гонит. Но она не стоит моей любви. Я соврал про женитьбу. Подстреленная птица печально складывает крылья и падает. Что со мной? Не из-за Эвички ли я чувствую себя таким несчастным?

— В самом деле пора, передавайте привет остальным, кто еще подойдет.

— Шестнадцать, тридцать две, а потом еще… — приговаривал обходительный кельнер. — Всего шестьдесят семь. Благодарю покорно, покорно благодарю… А что так скоро? Первый?

— Я ведь и пришел первым.

— Не вызвать ли вам такси?

— Нет, спасибо, я хочу пройтись.

— Заходите к нам, пожалуйста. — Старший кельнер изогнулся молодым прутиком. — Приходите, господа выпускники нашей школы часто собираются здесь.

— Да, конечно, спасибо.

Гимназисты обычно садились вон в том углу за мраморной колонной, она скрывала их от нечаянного визита учителя Штепаничека, который рыскал по местным кабачкам в поисках потенциальных картежников.

Таубиш слышал уже только свои шаги, как и в тот раз…

Четыре времени года, и каждый день как инъекция живой воды, но ему кажется, что эти дни построились колонной, которая проводит его до конца жизни. И все города мира, которые он хотел видеть, удаляются от него. Его уже не привлекает деревенский престольный праздник с гуляньем и ярмаркой. Напудренное лицо девки улыбается ему призывно и многообещающе: попытай счастья, всего три кроны. Он идет мимо ратуши в стиле ренессанс. Давно ли забирался он на леса и в башне разорял галочьи гнезда? Он мысленно как бы рассматривает фотографии. Ручная галка спокойно сидит у него на плече. Захочет есть — захлопает крыльями, разинет клюв. Доверчивая черная птица. Он запер ее на ночь в крольчатник, и к утру она замерзла. Он закопал ее в песке у реки, школьной линейкой заровнял песок в виде могильного холмика. Возле валялась и ржавела ненужная белая металлическая кровать. И снова удручающее зрелище — сонливые старики и старухи топчутся в зале почты: тянутся к теплу. Молодые женщины в очереди за мясом говорят о своих мужьях, как о туалетном столике, который полагается иметь в спальне. Доктор Видерштейн не прописывает ничего, кроме аспирина, фатально веря, что человек все равно помрет от какой-нибудь немощи. В юности Таубиш долго и мучительно решал, в чем смысл жизни. Дома стояла уродливая мебель, ругать ее было запрещено: мебель хранилась как память о бабушке. Он верил, что паутину первой большой любви нельзя сбросить, как изношенную одежду, а оказалось — ее играючи можно сдуть, как пламя свечки. Вся жизнь, говорят, впереди. А у него нет желания стронуться с места. В нагрудном кармане — давнишняя фотография обожаемой девушки. Несколько штрихов — и лицо принимает непривлекательное выражение. От этого не становится легче. Жизнь как старая газета, покрытая вчерашними тайнами. «Я больше ни на что не посмотрю, — говорит отец. — Мой сын должен быть…» А каким он должен быть? Видимо, удачливым. И что? Что дальше? Ясновидящие дядюшки в кабачке под ратушей утверждают, что год обещает быть исключительно урожайным, меду и фруктов будет в изобилии. Но можно ли с ними говорить о вещах, которые так долго и нежно сплетаются, что в конце концов могут превратиться в петлю! На сковородке, брызгая во все стороны, шипит жир, мать жарит пончики. «Не нервируй папу пустяками, он и так не в себе, он лучше знает, что тебе нужно. И сходи за творогом, у нас будет ужин — пальчики оближешь». Как дать понять окружающим, что он не мечтает о лимонном мороженом, которым торгуют под аркой, о таблетках шипучки, которые растворяются в ледяной родниковой воде, о шерстяном костюме из закрытого распределителя? Беспокойная, расшатанная ночь. Ранним утром Таубиш бредет по городу; пекарь протягивает ему булку, прямо из печи. Он раскрошил кусок