Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Это фашист?

Петух сверлил коралловыми глазами солдата и своего хозяина.

— Что ты сказал?

— Йозиф Йозифович, — задумчиво повторил калмык. — Я тебя спрашиваю…

Наконец Райнога понял. Он потянулся было к горшку с чаем, но вдруг неистово замахал руками.

— Фашист? Я тебе покажу «фашист»! Это мой прадедушка, ясно? Райноги были самыми отчаянными разбойниками во всей округе. Лупили панов по башке любо-дорого смотреть, а ты говоришь…

Объяснение старика успокоило солдата. Отвесив низкий поклон, калмык сказал:

— Извини, дружище, родной ты мой… Прости меня, Йозиф Йозифович. Промахнулся я, ошибка вышла. Это проклятая шапка меня с толку сбила. Твой дедушка — хороший человек…

Так благополучно закончилась их первая размолвка, в которой повинен был калмыцкий чай. Друзья опять обнялись и выпили за здоровье прадеда Райноги, снисходительно и понимающе поглядывавшего на них с засиженной мухами картинки. Потом Райнога вытащил из-под койки забившегося туда петуха, вручил его солдату, не преминув произнести фразу, которую калмык явно пропустил мимо ушей:

— Весу в нем пять кило.

И опять вышла ссора.

Солдат взял петуха, прикинул на руке и надолго задумался. Петух, поникнув головой, притворялся безучастным.

— Дорогой Йозиф Йозифович, — произнес наконец калмык. — Я тебя уважаю и уважаю твоего дедушку. Но по справедливости в этом петухе не больше восьми фунтов.

— Да это самый крупный петух в деревне, — заметил Райнога.

— А знаешь, что такое русский фунт? — спросил калмык.

Райнога взял петуха. Несколько раз взвесил на руке впавшую в меланхолию птицу — солдат тем временем поставил горшок с калмыцким чаем на край плиты.

— Кур у меня стащили немецкие обозники, — торжественно оповестил Райнога. — А петух — он умный, спрятался где-то в овине. Вот его и не изловили, а весит он пять кило — и все тут.

— Восемь русских фунтов, — повторил калмык.

Райнога выдвинул ящик стола. Посыпались, должно быть, за столетие накопившиеся там хлебные корки, веревочки, огрызки чернильных карандашей, календарь с обтрепанными листками. Петух вдруг переполошился, закричал, захлопал крыльями. Старик, полистав календарь, сунул под нос солдату пожелтевшую страницу.

— Читай! — крикнул он. — Тут про все написано. Фунт… русский… одна сороковая часть пуда. По-твоему получается, что мой петух весит три кило.

Калмык с явным удовольствием по слогам разбирал текст, написанный латинским шрифтом.

— Доля… золотник… лот… гм… У тебя все есть, — прибавил он с восхищением и погладил петуха по голове. — Ты очень грамотный человек, Йозиф Йозифович, и все же этот петух весит не больше восьми фунтов…

С минуту царила тишина, нарушаемая лишь ядовитым шипеньем калмыцкого чая. Потом Райнога уселся на стул и начал молча обувать казенные сапоги, подбитые шестигранными гвоздями. Калмык с петухом в руках наблюдал за ним, не говоря ни слова. Только увидев, что Райнога достает из буфета две бутылки, спросил:

— Что случилось, Йозиф Йозифович?

— Коли уж справедливость, пусть будет справедливость, — отвечал старик.

Выйдя на улицу, они почувствовали себя худо. Пришлось хлебнуть по глотку из теплых бутылок — от них все еще попахивало керосином. Петух стал проявлять беспокойство. Райнога сказал:

— У нас исстари ведется такой обычай. Коли куда собрался, прихвати кое-что с собой в карман.

— Добрый обычай.

Райнога провел ладонью по своей куртке из хлопчатобумажной ткани. Ветер шевелил серо-голубые перья петуха. Калмык невольно зажмурился от яркого солнца.

— Раньше в нашей деревне было трое весов Беркеля, — миролюбиво продолжал Райнога. — Одни в трактире, другие в лавке, третьи на почте. Трактир вместе с весами разгромили власовцы, лавку разграбили немцы, идем на почту.

— Восемь фунтов.

— Весы Беркеля все покажут. Ты еще в жизни не видывал таких весов, — с угрозой произнес Райнога.

Они уже пришли в себя. Пробираясь между повозками, размахивали руками. Калмык находился в более выгодном положении — у него обе руки были свободны; Райнога мог жестикулировать только правой — левой он прижимал к себе не на шутку встревоженного петуха, которому порывистый весенний ветер ерошил перья, так что петух был похож на надутого индюка.

Еще издали они заметили у почты часового. Солдат стоял, опираясь на длинную винтовку с оптическим прицелом, и явно скучал. Из ближайшего дома, занятого партизанами, доносился крик. Это брили наголо местную потаскушку Олинку, путавшуюся с немецкими офицерами. Олинка отчаянно сопротивлялась — ее пришлось привязать к стулу, двое парней с красными повязками на рукавах держали ее за голову. Парикмахер успокаивал блинку, ветер доносил его слова до почты.

— Да ведь они опять у тебя отрастут… да ведь отрастут же…

Часовой с любопытством посмотрел на петуха.

— Братец, товарищ, будь другом, — обратился к нему калмык.

Часовой дал ему выговориться. Потом сказал:

— Невозможно. Штаб работает. Строго запрещено.

И он с грустью взглянул на бутылки, торчавшие из карманов пришедших.

— Ну что ты за человек… — вздохнул калмык. — Тут важное дело, а ты нас так. Ты только погляди на этого петуха, покажи его, Йозиф Йозифович…

Петух дернулся, мазнул Райногу крылом по лицу и с радостным, победным криком взлетел над домом.

— Ну вот… — промолвил старик. — Вот тебе и все… Остались мы без супа.

Часовой повертел головой и сказал:

— Удивительно! Это же не петух — это орел.

И опять оперся на винтовку.

Они медленно побрели назад. Весенний воздух совсем сморил их. Пока шли, калмыцкий чай в бутылках начал пениться и теперь по цвету напоминал лимонад. Молчали. Только когда обогнали какого-то человека, по-видимому чем-то очень расстроенного, тащившего за собой тощую лошаденку со светло-серой длинной шерстью, солдат спросил:

— Что это с ним?

— Коня реквизировали, — объяснил Райнога. — Словом, забрали лошадь. Не позорь наш народ! — прикрикнул он на беднягу. — Дали тебе коня? Дали. Откормишь ты его? Конечно, у тебя корм есть. В чем же дело? Твоя лошадь увидит Берлин, понимаешь? Лучше выпей калмыцкого чаю и не вешай носа.

Монгольская лошадка стояла, опустив голову; калмык снял запыленную пилотку с красной звездочкой. Райнога только теперь обнаружил, что он совсем седой. Пока они сидели в помещении, это было незаметно, а сейчас, на ярком весеннем солнце, старик отчетливо увидел, что коротко подстриженные волосы у калмыка все седешеньки.

Крестьянин глотнул калмыцкого чаю и тут же выплюнул.

— Вот сидишь, — сердито проговорил Райнога. — Хнычешь, а сам даже пить не умеешь.

Калмык прижал к себе автомат. Лошадка начала бить копытами.

— Я думаю, — уныло произнес Райнога, — думаю, что петух не весил пяти кило.

— И все же в нем было больше восьми русских фунтов, — уступил и калмык. — Вернусь домой — посажу в твою честь тополь. Есть у калмыков такой старый обычай. Не знаю только, как оно все обернется. До Берлина-то далеко.

— Я тоже посажу тополь, — пообещал Райнога. — До Берлина ты дойдешь. Если дошел