Чешские повести и рассказы - Карел Новый

Перепуганное животное вращает налившимися кровью глазами и жмется к пажити.

— Веревку! — кричит Павел с Горы.

Ощутив в ладонях жесткую коноплю, он успокоился. Крадучись, подошел к животному. И, будто забыв, что нога ему плохо служит, будто не осознавая, что она может его в любой момент подвести, он наступает на всю ступню.

Телушка горбит спину, по рыжеватой шкуре пробегает дрожь.

— Осторожно!

Но петля уже летит и накрепко стягивает рога животного. Телушка прыгает — черт бы драл эту ногу, Павел с Горы привык совсем к другой работе, он знает толк в дереве, а не в скотине, — дергает за собой Павла и мчится вдоль тропки, Ганна отскакивает в сторону; с веревкой, обмотанной вокруг запястья, за телушкой вприпрыжку поспевает Павел с Горы — если уж что попало ему в руки, ни за что и никогда не выпустит. И тут происходит неожиданное. Телка, очутившись на свободе, в огромном, необъятном мире, вдруг перестает понимать, что же со всем этим делать. Она глазеет на месяц и мелко дрожит. Павел подскакивает к ней и запускает пальцы в ноздри животного. Телка тоскливо мычит, дергает головой, да где уж там. Через минуту кроткая, с покорно свесившейся головой, животина идет в коровник за человеком, перемазанным с головы до пят, смахивающим на искалеченного жука, крылья которого отсвечивают под луной.

— Спасибо, — говорит Ганна.

Наверное, впервые в жизни Павел с Горы взглядывает этой женщине в лицо. Правая щека Ганны глубоко рассечена, волосы сползают на лоб, а глаза сияют — чисто и кротко.

— Столько скотины, и все на одну, — вдруг начинает ворчать Павел с Горы. — Надо же удумать…

Ганна не отвечает.

На другой день к вечеру Ганна приходит с горшочком сметаны.

— От председателя.

Она осторожно усаживается на широкую лавку и, как ребенок, осматривается. Ее внимание привлекает цветная литография какой-то далекой страны. Стройные пальмы устремляются к небу, словно фонтаны, белый пузатый корабль уплывает вдаль. Долго-долго смотрит Ганна на картинку, Павел шлифует топорище.

— Это море? — спрашивает наконец Ганна.

— Море… угу… море, — говорит Павел, даже не подняв головы от работы.

Ганнины глаза, синие-синие, чистые и сияющие, вдруг темнеют.

— Свет-то какой большой… — говорит она неожиданно.

— Большой, — снова соглашается Павел, оглаживая топорище.

Ганна вздыхает и долго смотрит сквозь жиденькие занавески на склон горы — там солнце кровавыми лучами зажигает травы и папоротники, дрожат широкие листья кленов, земля подбирается к горизонту, а верхушки елей врезаются в индиговое небо, как в маковый пирог.

— Море-то, верно, глубокое, — шепчет Ганна, отворачиваясь от окна.

— Глубокое и соленое.

— Соленое?

— Человеку такую воду пить нельзя, — говорит Павел и смотрит Ганне в лицо. Будто чувствует, что женщина о чем-то усиленно думает, и тревожится. Внезапная грусть переливается и в его душу, его охватывает неуверенность, какой он до сих пор не знал. Руки непроизвольно сжимаются, но в них нет ничего, чем можно было бы их занять, за что можно было бы ухватиться.

— Чудно́… — бормочет Ганна. Она скрещивает руки и прячет под локтями свои большие, мужские ладони. С минуту она сидит в этой застывшей, скованной позе. Павлу чудится, что он слышит даже, как бьется Ганнино сердце. Ганна вдруг говорит:

— А кто его посолил?

Это так неожиданно, что Павел с Горы испуганно моргает, берет в руки топорище и пожимает плечами.

— Я не знаю. Никто не знает. Оно само… так… само…

С трудом Павел ищет слова. Чего бы он только не дал, чтобы их найти. Никогда он их так не искал, не было в них нужды, а теперь…

Толстая кофта из овечьей шерсти шевельнулась вместе с Ганной. В глазах Ганны вдруг появляется тень, разом вытеснившая из них всю синеву и обнажившая какую-то тоскливую боль.

— Оно само такое, — упрямо повторяет Павел с Горы. — Как все на свете. Как дерево, как птица… как человек…

Ганна кивает. Тень из глаз расползается по лицу, по едва затянувшейся кровавой ране… Лицо женщины грубеет, увядает на глазах, как тоненькая березовая веточка, сорванная в лесу весной.

— Дура я, — говорит она бесцветно и отчужденно, оглядываясь на горшок со сметаной.

— Неправда это, — чуть не кричит Павел. — Дураки те, которые…

— Ничего я не знаю, — повторяет глухо и устало Ганна. — Ничего не помню… Сколько всего на свете…

— А я вот калека, ну, — вдруг выкрикивает Павел с Горы, словно хочет скорее стряхнуть всю страшную тяжесть, которая душит его, сжимает тисками душу, сдавливает горло. — Свет-то большой, — вскрикивает он. — А я… сколько у меня в нем места. Влезу в гору, а нога огнем горит, ступить не могу, сажусь где попало, прячусь где в ельнике, как загнанный зверь. Свет велик… да если бы он и был всего-то такой вот крошечный, я-то в нем ничего не достигну, ничего, — повторяет Павел, будто сам себя обязан в чем-то убедить. Он встает, ходит по избе, тяжело волоча за собой изуродованную ногу. — Видишь, гляди хорошенько… чего с такой мосолыгой добьешься… — Внезапно он вскидывает руки, словно альбатрос огромные раненые крылья. — А ведь как я бегал-то, как бегал. Не бегал, а летал. С дерева на дерево перепрыгивал… Знаешь, прозвище у меня какое было… Моторчиком меня в школе звали, всех я обгонял.

Руки, его длинные руки со свинцовыми гирями огромных кулаков, повисают вдоль тела.

— Ну… чего смотришь, чего ты глядишь, — вдруг вскидывается он на Ганну, заметив, что она в упор смотрит на него. — Вот твой горшок, иди себе. Ничего мне не надо, не надо мне…

Опускается на лавку.

Ганна идет к шкафу, отыскивает глиняную крынку, она проделывает это словно по памяти, будто всю жизнь здесь провела. Берет крынку и осторожно переливает в нее густую желтоватую сметану. Хромой Павел наблюдает за ее склонившейся фигурой, за ее лицом, на котором нет ни одной морщинки. Он видит полные Ганнины губы, глаза, каштановые волосы, которым тесно под платком, и пряди выбиваются из-под него…

Ведь неправда это, протестует в нем что-то, ведь она…

Павел чувствует — он должен что-нибудь сказать… он страшно хотел бы что-то сказать этой женщине, но только молча беспомощно сжимает кулаки.

— Прощайте, — еле слышно говорит Ганна.

— Да подожди ты.

Ганна оборачивается. Это она; но где же ее глаза, куда они делись, кто же выпил из них синеву?

Павел снимает картинку и вытирает ее рукавом.

— На… бери… возьми… — заикается он. — Раз уж тебе понравилось. Что мне с этим…

Ганна пламенеет.

— На, возьми же…

Из окна Павел смотрит, как она идет — размашистая, некрасивая походка привыкшей к тяжелой работе деревенской женщины. Видит, как она останавливается,