Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Гуляш… горячий гуляш…

Райнога подождал, пока лейтенант кончит говорить, и сунул ему бидон прямо под нос. Лейтенант втянул воздух и неторопливо вытащил поблескивающую голубоватой сталью финку. Подцепив кончиком ножа кусок мяса, он с минуту жевал; вдруг что-то хрустнуло. Лейтенант сморщился и выплюнул мясо вместе с осколком зуба. По его приятному, до синевы выбритому лицу скользнула тень.

— Интересно, сколько лет было твоему барану? — спросил он.

Такого вопроса Райнога не ожидал.

— Ну…

Лейтенант внимательно рассматривал зубы в обломке зеркала.

— Знаешь что, — миролюбиво промолвил он наконец. — Иди-ка спокойно своей дорогой. Возвращайся домой. Я человек тихий, в гражданке ботаником был. Цветочки изучал, понимаешь? А то нарвался бы ты на неприятности. Ступай подобру-поздорову домой, затопи печь и продолжай варить своего барана.

Он осторожно дотронулся пальцем до сломанного зуба, спрятал зеркальце, подтянул свои зеленоватые кавалерийские галифе и ушел.

В эту минуту рядом с Райногой вырос солдат, который до сих пор сидел на корточках между повозками, посасывая козью ножку. Это был коренастый парень с раскосыми глазами и красноватым утиным носом; от скуластого, словно высеченного из камня лица его веяло вечностью. Он не спеша подошел к Райноге и сунул два пальца в остывшую буроватую жижу. Те секунды, пока солдат энергично двигал своими сильно выступающими скулами, показались бедному Райноге бесконечными.

— Вот… баран… вкусный… отличный… жирная баранина, — проговорил наконец солдат.

Эти слова, сопровождаемые выразительной жестикуляцией, не надо было переводить Райноге. Через минуту мужчины, изъясняясь на немыслимой тарабарщине, направились к избе Райноги. Первым шагал Райнога с бидоном гуляша, за ним калмык с автоматом на замызганной веревке вместо ремня. Приклад автомата системы Шпагина был украшен резьбой; на поясе у калмыка болталась трофейная фляжка в войлочном футляре. До самого вечера они поглощали в невероятном количестве баранину, запивая ее чистым спиртом и рябиновкой, и слова, которые чаще всего произносились при этой встрече, не займут много места:

— Смерть фашизму. Сталин. Степь.

Затем калмык, покраснев, встал, вытащил из заднего кармана юфтевых штанов наган и с молниеносной быстротой выпалил два раза в потолок. На оружии стояло клеймо царского оружейного завода — город и год: «Тула, 1905». Калмык с тяжелым вздохом произнес:

— Завтра ты мой гость, Йозиф Йозифович. Я сварю тебе калмыцкий чай. Есть у тебя еще баран?

— Нет, — откровенно отвечал Райнога. — Но я могу где-нибудь его украсть.

Солдат махнул рукой.

— Будь у тебя еще один баран, я научил бы, как его приготовить по-калмыцки. Вырой яму в степи. В яме разведи огонь. Зарежь барана. Кровь смешай с молоком и травами…

— Знаю, — сказал Райнога.

— Ничего ты не знаешь.

На этом они расстались. На другой день солдат пришел около полудня. Хотя Райнога уже очухался, но в голове у него все еще гудело. Калмык поставил на стол жестянку из-под мармелада, наполненную какой-то загадочной желтоватой жидкостью.

— Здравствуй, Йозиф Йозифович.

Райнога осклабился и положил в рот немножко кислой капусты.

— Здорово, брат.

Калмык улыбался. Лицо у него блестело, будто смазанное ружейным маслом.

Они пожевали капусты и запили ее спиртом из солдатской фляжки.

— Что это? — показывая пальцем на жестянку, спросил Райнога.

— Кобылье молоко, — объяснил солдат. — Понимаешь… лошадь… конь… Если хочешь сварить калмыцкий чай, без кобыльего молока не обойтись.

— Из этого чай? — недоверчиво проворчал Райнога, принюхиваясь к содержимому жестянки.

Калмык заверил его, что чай получится. Теперь, когда Гитлеру капут, получится все, что душе угодно, а значит, и калмыцкий чай. Райнога может не беспокоиться. Конечно, лучше всего подошел бы плиточный зеленый чай…

— У меня есть сушеный земляничный и малиновый лист, — сообщил Райнога и облизал обветренные, почему-то сохнущие губы.

Солдат налил в горшок молока. Потом они насыпали туда чаю, похожего на мелко истолченный скверный табак, заварили малиновый лист и землянику, добавили соль и содержимое фляжки. Пили рябиновку и вели степенную беседу.

— У нас в степи каких только трав нет…

— У нас тоже, — не сдавался Райнога. — Над моей избой к осени расцветает такое растение, что, если из него заварить чай, целый полк отравить можно.

Калмык подложил в плиту грабовое полено.

— В земле сила могучая, — согласился он и подлил в горшок рябиновки. После этого напиток приобрел странный синеватый оттенок.

— Хорошо пахнет, — подал голос Райнога. — Сразу видно, что ты парень не промах.

Солдат заверил старика, что придерживается такого же мнения о нем. И прежде чем их варево в горшке закипело, они уже обнимались и пили за вечную дружбу, за Красную Армию, за Сталина, за скорый конец этой страшной войны. Тем временем напиток закипел и залил раскаленную плиту, над ней взвилось голубоватое пламя.

Они погасили его мокрой тряпкой, а плиту посыпали солью. Изба наполнилась едким удушливым дымом; прежде чем Райнога отведал калмыцкого чаю, его друг подсыпал в горшок соли и добавил самогону. Потом они налили себе по кружке. Райнога — а надо сказать, что ему немало довелось выпить на своем веку, — после первого же глотка смертельно побледнел и невольно отступил на шаг.

— Нету в нем той силы, — оправдывался солдат. — Настоящую крепость придает только зеленый чай.

Райнога, как рыба, хватал ртом воздух, а солдат неестественно высоким голосом затянул песню. Это была печальная песня, слова ее звучали загадочно; калмык еще не успел кончить, а Райнога, прожевав несколько разваренных листьев малины, плававших на поверхности удивительного напитка, уже похвалил чай.

— Доброе питье. И ни одной букашки не попало.

Он повернулся на стуле, опустил голову и, по обычаю деревенских гармонистов дико вытаращив глаза, рванул во всю глотку:

Ставят… ставят…

Виселицы две…

Старинная песня времен разбойников-горцев очень понравилась калмыку, так что выпили они и за здоровье всех людей доброй воли, и за своих предков. Горшок, казалось, был бездонным, калмыцкого чая все не убывало.

Часа в два пополудни Райнога на минутку выскользнул из избы. Его друг уже собирался уходить; он рассматривал удивительные картинки, нарисованные на стекле и развешанные по стенам жилища Райноги. На картинках разбойники прыгали через костры, какие-то святые взирали на мир со страдальческим выражением в круглых глазах, и, наконец, была изображена сама богородица, ее сердце истекало кровью.

Райнога вернулся с перепуганным петухом под мышкой.

— Вот… Это кто? — спросил калмык, ткнув коротким указательным пальцем в одну картинку.

Шапка на лихом разбойнике напоминала папаху белогвардейского офицера; Райнога сунул петуха в руки солдату. Птица злобно закричала.

— Бери петуха, — сказал Райнога. — Свари себе из него суп и не поминай лихом. Весу