Чешские повести и рассказы - Карел Новый

оглянулась на девушку за столиком. Что-то надо делать с молодежью, пора прекратить это безобразие. На такие сапоги мне пришлось бы работать целую неделю. У девчонки в патлатой голове ничего, кроме нарядов, а тут надрывайся, как лошадь, если хочешь поесть повкуснее, да еще пивка к еде… Надрывайся, как лошадь, надрывайся, как лошадь… Ой, а дрожжи-то для кнедликов у меня есть? Кнедлики из готового теста я не признаю. И еще надо немного сала — поджарить шкварок…

Тишина, но все здесь. Впрочем, если бы все молчали, тишина была бы такая же пустая, как сейчас, неловкая и неприятная, — все они так же притворялись бы.

— Хотел было я взять сюда свою дражайшую половину, — сказал Гошек, — но, прикинув все за и против…

Что это с ними стряслось?

Любовь к мужчине трансформировалась в любовь к кастрюлькам, любовь к жене усохла до любви к малодоступным любовницам.

— Таубиш, ты что?

— Восторгаюсь схемой супружества.

— Нашел о чем думать!

— Любовь на самом деле гораздо проще, чем мы ее себе воображаем, — сказал Гошек.

— Вы меня накорми́те, напои́те, и больше мне ничего не требуется, — сказал Ляпс и погладил себя по строптивому животику, не желавшему прятаться под широким брючным ремнем.

Эвичка захлопала в ладоши, отступила от стола и, поклонившись в танцевальном па — в одной руке бокал, в другой — пурпурный шелковый шарф, — сказала:

— Вы даже не похвалили мое новое платье. Я шила его специально для нашей встречи. Вы противные, но я великодушно прощаю вас.

Шило встал в позу и продекламировал:

Во мне вдруг что-то пробудилось,

но что, скажите мне на милость?!

О, прочь уйди, печаль,

мне прошлого не жаль,

твои одежды меня зефиром нежным овевают,

а жар откуда — не возьму я в толк,

засмейся же, пока я не заплакал,

лицом зарывшись в платья шелк.

— Шило, я всегда считала, что ты у кого-то списываешь свои стихи, я, правда, так думала, — смеялась счастливым смехом Эвичка.

— Не имеет значения, как видишь, поэта из меня не получилось, то есть поэта, признанного обществом и государством.

— К счастью для человечества, — с ехидцей бросил Ляпс. — Жил-был слон, не отличался от других слонов, но надумал заделаться канатоходцем. Грохнулся, конечно, а другие слоны вынуждены были созерцать это ужасное зрелище. А теперь, дорогие студиозусы, небольшой антракт окончен. Делу время, потехе час. Таубиш, если не ошибаюсь, я вызывал вас.

— Да, пан учитель.

— Вы подготовились?

— Конечно.

— Прекрасно. Я тут что-то слышал… И более не желаю об этом говорить. «Вы молоды, вся ваша жизнь впереди, дорогие ученики…»

«Вся ваша жизнь впереди…», «Лошади кушают овес…», «Мы принесли себя в жертву». Некогда человек открыл огонь, дети перестали умирать от холода, и кому-то показалось, что наступил рай на земле…

«Вся ваша жизнь впереди…»

На мостовой лежит белая собака.

— Идите поглядите, я в жизни не видел такой красивой татранской овчарки, — говорит Лоужил, только что переехавший эту овчарку. Петля из секунд быстро затягивается. Вывеска самого большого магазина на площади: «Ладислав Аудус, торговля тканями». Но Итка Аудусова всегда ходила в самых обыкновенных платьях. Сейчас глаза ее залиты слезами, она сжимает ладонями виски» Итка плачет. У девчонок слабые нервы. Конечно, эта собака… Но только она да Лоужил знают, что час назад арестовали ее отца за то, что он укрывал товар.

— Видать, пес был совсем глупый, раз полез под колеса, — бесстрастно объясняет Лоужил и собирается с приятелями на прогулку.

Итка ничего не понимает, не понимает, что она осталась одна.

— Ты же обещал прийти к нам…

Лоужил притворяется, что не слышит, на лице невинная улыбка:

— Ну, ребята, пошли, шевели окороками! — кричит он.

Вся жизнь впереди, а старик Аудус был настолько глуп, что позволил подловить себя.

— Таубиш! Проснитесь! — зовет Ляпс. — Скажите нам, пожалуйста, чем вы отличились?

Не всякий может блеснуть в этот момент.

— Полагается изложить свое curriculum vitae[83], так сказать, и сообщить, сколько цветочков жизни произвел ты на свет и как высоко поднялся по лестнице славы? Не так ли?

— Естественно.

— К сожалению, ни тем ни другим не могу похвалиться.

— Не корчи из себя брошенного парками сиротку, — гогочет Лоужил. — Или сегодня ты решил рядиться в тогу скромности? Я как-то читал о тебе в газете, это было совсем не в отделе происшествий. Я ни минуты не сомневаюсь, что ты птица большого полета, рукой не достать!

— Ты железобетонно убежден, что человек может чувствовать себя хорошо только на самой верхней ступени лестницы.

— Угадал. Во всяком случае, каждый должен знать свой шесток.

— Что ж, опрокинем по банке за тех трудяг, которые поддерживают эту лесенку.

— Друг, Таубишка, меня разорвет от смеха, — ревел в изнеможении Лоужил. — Да что ж ты, разбойник, сразу не сказал, что сидишь в яме, вошел, так сказать, в штопор и не вышел из него! — Он давился смехом: — Политика шмякнула тебя о сыру землю, да?

— Как всегда, ты дал промашку со своими предположениями.

— Это ты объясни своей бабушке. Каждого из нас какая-нибудь мышка гложет, всех вокруг, любого из нас. Я, брат, приехав вечером с шофером домой, тоже не знаю, что стрясется со мной завтра… Но сегодня, слава богу, не сглазить бы, сегодня я в худшем случае расстанусь с сотней-другой.

Гошек поднял вверх тонкий указательный палец.

— Наш дорогой и всеми любимый учитель Буцлак сказал бы: «Жизнь, милые ученики, — это весы, и важно, на какой из чаш вы окажетесь!» К этому я прибавлю одно — внимание, сейчас вы услышите гениальную мысль: шаг за шагом мы упорно, как маньяки, добиваемся чего-то, карабкаемся — по нашим представлениям — куда-то в гору. И вдруг на тебе, огорчительная неприятность — на ленте финиша поразительно банальная надпись: ПЕНСИЯ! И поскольку, дорогие школьные друзья, я только что открыл вам правду жизни, вряд ли что другое поразит вас в этой юдоли слез.

Аплодисменты.

Эвичка признательно треплет Гошека по плечу.

— Минутку! Это было лишь начало. — Лоужил остановил восторги. — А продолжение таково: не зная броду, не суйся по весне в половодье политики, и все будет ол райт. Я руководствуюсь именно этим правилом — и директорствую вот уже целую вечность. А сейчас я предлагаю выпить этого божественного напитка и повторить вслед за поэтом: «Мы будем вместе пить до наших дней последних».

Таубиш поднял бокал, но рука его замерла на полпути.

Почему так — не молчать и все же ничего не добиться? И зачем изводить себя мыслями, что один споткнулся, а другой платит