Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— А еще что-нибудь ты делаешь? — невинно спросила Эвичка.

— Если б этого мне было достаточно, я избежал бы уйму неприятностей.

— Ты все такой же. Чего же ты добиваешься?

— Представь, я верил: в один прекрасный день мы с тобой возьмем и сошьем себе костюмы из одинаковой материи. Я выдумывал еще кучу таких же замечательных глупостей. Или, например, кольцевую дорогу, по которой мы идем одни, вдвоем. Никакой усталости. В начале пути и в бесконечности только мы. Играют арфы, и мы вдвоем… Вокруг пробуждаются камни, луга, и все это для нас одних…

— В поезде было ужасно много народу, — сказала вдруг Эвичка, — просто битком. И куда это людей носит нелегкая? Я уж забыла, когда ехала поездом. Ничего себе впечатление! — Она рассмеялась. — Одна бабка обругала меня, что я открыла окно. Представь себе, все обливались по́том, будто в парилке. Были бы хоть голые… — Она снова рассмеялась. — Можешь это представить? Куда тебе! Ох, что я пережила, чтобы дотащиться сюда! — Она схватила Таубиша за руку. — Послушай, золотко, ты случайно не на машине, чтоб захватить меня назад? Возьмешь меня, ладно? Я не в состоянии даже представить, что когда-то мы вдвоем… Странно. Мы вдвоем… Потом ты подробно все мне расскажешь. Ты, конечно, счастлив. Я иногда просто с ума схожу, кажется, что ничего в жизни не успею. Так ты отвезешь меня, отвезешь?

Слова ее не то одурманивали, не то убаюкивали. И внутренне он ужасался себе.

— Я до сих пор не успел сделать ту самую нужную карьеру, — сказал он погодя, когда Эвичка нетерпеливо и беспокойно заерзала. — Я должен разочаровать тебя.

— Ты чудовище, не серди меня.

— Абсолютно серьезно. В этом смысле я совершенно непривлекательная личность.

— У нас уже третья машина, — оживленно продолжала Эвичка. — Сначала была «эмбечка», потом «рено», а сейчас «фиат» за боны. Феноменальная машина. Но Ольбрамович говорит, что ее надо поскорей сбыть, потому что цены на машины упадут. В общем, не знаю… Заглянул бы когда к нам, съездим на дачу… Не пугайся, детей у нас нет, Ольбрамовичу нужен покой для работы. Устроим дивный уик-энд, идет?

— Тем более что нам надо о многом поговорить, — вставил Таубиш.

— У нас дивная квартира, ты должен приехать. Ольбрамович мировой мужик…

— Почему ты зовешь его по фамилии?

— Он — Ольда, это звучит бесцветно.

Она потрогала ожерелье, видимо из дорогих каменьев, и кончиками пальцев стала тихонько, будто четки, перебирать их.

«В начале пути и в конце его мы одни, — повторил про себя Таубиш. — Мы вдвоем». И начало и конец пути заволоклись туманом. Я, право, какой-то беспомощный. А если б мечты мои осуществились? Эвичка — совершенное создание природы, самая красивая девочка в классе; Веселая, живая. День без нее казался дешевой безделкой, склеенной из кусков… А теперь вдруг Эвичка все уменьшается, уменьшается, становится какой-то незаметной, а воспоминания запутываются.

Эвичка чему-то безудержно смеялась и восклицала:

— А здорово, что мы родились!

— Так за здоровье, — торжественно провозгласил Лоужил. — А то под сухую мы никак не возьмем разгон!

— Молодежь, я привезла фотографии. У нас дивная дачка в Крконошских горах, — ликовала Эвичка. — Вот тут, видите, где молодой сосняк, я могу загорать безо всего…

И она снова смеялась, но смех ее был другой, лишенный прелести, так пленявшей его давным-давно на берегу Лабы.

— А вдруг на тебя нападет молодой охотник? — спросил Лоужил.

— Да я только этого и жду!

Консьержка караулит, когда они будут возвращаться. Эвичка лежит возле него в маленькой мансарде. В ее глазах страх. Палевый отблеск стен, и ее тихий голос:

— Если ты меня любишь…

— Конечно, ты же знаешь…

Она боится его прикосновений, кажется себе пропащей и жмется к спинке дивана: перепуганный птенец.

— Я боюсь…

— Тебе нечего бояться.

— Скажи, мы пришли сюда не потому, что ты хочешь…

— Конечно же, нет. Мне и так хорошо…

— Мне тоже…

— Я так радовался, что могу тебя пригласить…

— Ты хороший…

Лоужил обнял Эвичку за плечи и слащаво протянул:

— Ты обязательно дай мне адрес, и перед соснячком мы повесим табличку: «Вход воспрещен!»

— Не бойся: от начала до конца мы железно будем одни, — успокоила его Эвичка.

Взгляд Эвички блуждает по лицам, вот он остановился на Таубише, нет, двинулся дальше.

Червячок начинает точить его. Он ошибается, уговаривал он себя. Почему бы Эвичке не шутить? Ей хочется чувствовать себя сильнее, чем это есть на самом деле… Хочется поражать остроумием, блистать, быть в центре… Но кое-что осталось и от прежней Эвички. У него сжимается сердце. Да что это он, право, теперь-то, четверть века спустя?!

— Пан кельнер, еще, пожалуйста, всем грузинского, — позвал он кельнера.

— Вот это да! — охнул Ляпс. — Я слышу голос мужчины с набитым бумажником! Видите, наш класс не в долгу перед человечеством по части преуспевающих мужей. — Он помолчал, затем продекламировал: — «О бедный Ляпс, твой долгий день полит весь кровью, по́том, а ночью — тяжесть на душе, и сердцу твоему уже не восемнадцать. О да, наверх — для избранных дорога…»

Лоужил поправил очки, жеманно осклабился, изображая старенького Мольнаса:

— Вы будете долго царапаться на стенку, пока вам удастся поумнеть! Ничего не желаю слышать, садитесь, ничего не говорите, ничего не желаю слышать! — И затем: — Ты олух, Ляпс, имей ты ангела-хранителя в виде папеньки нашего славного Таубиша, ты бы в два счета понял, каким образом быстрей попасть наверх и иметь в кармане, справа на заднице, тугой бумажник!

Этого следовало ожидать.

Разбить Лоужилу морду или тихо смотаться?

Старушка, выглядывая меж зубцов замковой стены, щурится на утреннее солнце, из репродуктора несутся звуки траурного марша «Вы жертвою пали…», на местном кладбище хоронят известного человека. По противоположному склону горы подымаются к небу петляющие струйки тропинок, вытоптанных овцами; каменщик так долго, с такой обстоятельной терпеливостью обтесывает невообразимую глыбу известняка, что из нее рождается лицо человека, довольного собой, новое лицо. Он не был удачлив, но в городке его уважительно величали маэстро, он писал акварели, изображая несовместимые вещи. На площади плотники уже сколачивают трибуну, с которой произнесет речь преемник выдающегося мужа. Таубиш бросает горсть земли на черную крышку гроба; едва ли кто среди присутствующих знает, что выдающийся человек в гробу был его отец. Сдержанную тишину снова нарушают раскаты музыки; знакомые, друзья раскланиваются. У покойного было много знакомых; Таубиш не спешит уйти с кладбища; каменщик как раз отложил свои инструменты, открыл бутылку с пивом и с удовольствием пьет…

— Отец умер, — сказал он негромко.

Лоужил пожал плечами.

— Прости, не знал, я редко читаю