Чешские повести и рассказы - Карел Новый

школьном вестибюле, по которым она ступала. Без Эвички день казался слепым, каким-то неопределенным и вообще лишенным смысла. И вдруг он коснулся воспоминанием их танца…

Эвичка стояла рядом с ним и, слегка задыхаясь, спрашивала:

— Ты на велосипеде? Отвезешь меня?

Он переспросил:

— На раме, да?

Она придерживала свои волосы, которые ветер рассыпал по лугам и облакам.

— Вот будет умора.

…Он смотрел в окно на сгущавшиеся сумерки и понимал, что у него просто нет сил ее дождаться.

— Ну и поливает, — послышалось сзади.

Это был мостик, по которому он мог вернуться в зал кафе.

— Шило! Ты еще не излечился от увлечения парапсихологией? Помнишь, я раз был медиумом и предсказал, что в будущей жизни ты родишься в Австралии?

Они приглядывались друг к другу. Вот мы и здесь, снова здесь. Вот так.

— Я недавно вспоминал тебя, — засмеялся Шило. — Представляешь, я ведь в самом деле чуть не укатил в Австралию. Только мне объяснили, что там надо работать, а ты сулил мне беззаботную, устроенную жизнь, я и отказался… Шучу, конечно. С Австралией дело вроде всерьез. Они покупают у нас прокатное оборудование, ДФА-50. Глядишь, пришлю тебе рождественскую открытку с видом на Мельбурн.

Еще немного, и они станут расспрашивать…

— Как видишь, я оказался не таким уж бездарным медиумом, — улыбнулся Таубиш.

— Шило, Таубиш, не отвлекайте! — одернул их Лоужил.

Шило поклонился.

— Прошу прощенья, пан учитель, мне надо выйти…

— Боже мой, гимназист, едва ли вы доставляете радость даже вашему уважаемому папеньке. Что поделать, с точки зрения науки вы потерянный человек. И пожалуйста, пан шеф, грузинского коньяка, четыре порции, пусть жизнь повернется к нам своей лучшей стороной.

— Э, Лоужил, если диоптрии меня не подводят, нас пятеро. Таубиша не угощаешь? — удивился Ляпс.

Его растерянность была беззащитна. Если он не хотел кричать, он не кричал, если ему не нравилось быть в толпе, он просто выходил из нее, если…

— Таубиш, ты по-прежнему не пьешь? — раздался голос Лоужила.

— Не смотри на вещи так трагично — просто я никогда не пил с тобой, — сухо ответил Таубиш.

— Тогда оставь скучные разговоры и иди к нам, чокнемся. Пан шеф, еще одну за мой счет!

Лоужил… Лоужил никогда не считал, что стремится получить чересчур много. Просто он хочет получать то, что хочет, приобретать, не теряя. Не ломает себе голову над тем, каков он. Он врет, а другие слышат в этом правду. Его это ничуть не мучит. На свете все идет своим чередом, а люди льнут к нему. Беспрекословно. Для Лоужила это в порядке вещей…

— За коньяк я заплачу сам, — сказал Таубиш.

— Если не ошибаюсь, я тебя пригласил!

— Не вижу оснований, — упрямо сказал Таубиш, чувствуя, что выглядит смешно, но не мог и не хотел поступать иначе.

— Ты всегда был страх какой принципиальный, — раздельно проговорил Лоужил. — А потому тебе не везло.

— Не знаю, что ты думаешь, но, по-моему, это и логично.

— Ребята, помните ту душераздирающую историю с английским диктантом? — перебил их Ляпс. — Лютый колоссально врезал нам по мозгам! А как он торжествовал, сообщая, что держит всех нас в кулаке, поскольку доподлинно, мол, знает, у кого в голове одни девчонки…

Ляпс с отсутствующим видом вырезает на парте Мики Мауса.

За квадратом окна неслышно пролетела первая весенняя птица. Мысленно они уже бродят по улицам далеких городов, готовые хоть сейчас влиться в поток пешеходов; совсем немного — и они сбросят школьные ранцы, как опасный контрабандный товар, жизнь их круто изменится, и останется лишь залитый солнцем песчаный пляж, дни, наполненные шутками и весельем, не будет отстающих и невезучек, и в первом же винном погребке они хлебнут красного вина и посмеются над своими страхами перед учителями. Фата-моргана как ангельское крыло… Они еще не подозревают, что будут не раз мысленно возвращаться в детство… А пока что минуты урока ползут отчаянно медленно, учитель брезгливо отбрасывает тетрадь за тетрадью и затем неспешно, будто реликвию, поднимает над головой следующую.

Ляпс продолжает погружать стальное острие пера в крышку парты.

— Кое-кому не избежать неприятной сцены, — шепчет он. И добавляет: — «Боюсь, уважаемый ученик, мне придется причинить вам боль, тем не менее…»

— Тихо!

— А, еще один герой, — ликует учитель. — Впрочем, этого следовало ожидать. Пан Кроужек, alias[77] Ляпс, снова блистательно отличился. Цель его жизненных устремлений совершенно очевидна — он готовит себе теплое местечко в королевстве собственной мыслительной импотенции. В этот раз он отличился на единицу.

В классе раздаются недовольные возгласы.

— Тихо! Of course[78], протестуют справедливо наказанные. Я сказал: тихо! — учитель наклоняет голову, его лысина сверкает.

— Get ready, please. Can I start?[79]

Как и испокон веку… Кто устоит перед напором силы, если не удержусь я? Следующий за мной…

— Хм, глядите-ка, — продолжает преподаватель. — Таубиш сегодня тоже отличился. Как видно, он уже не собирает по крохам свои знания, будто ищет блох на ковре. Получайте свою четверку. Единственную в классе. Это успех, дорогой Таубиш. За два месяца до экзаменов на аттестат эти отметки вам зачтутся. Что с вами? Вам нужно особое приглашение?

— Не надо мне этой четверки, пан учитель.

— Что так?

— Это несправедливо. Вы же сказали, что не будете выставлять отметок.

— Ага. Я, значит, так говорил… Прекрасно! С чисто философской точки зрения вы ex abrupto[80] совершили преступление по отношению к себе. Я вас решительно не понимаю. Что вы хотите этим сказать?

— Ничего, пан учитель, — спокойно ответил Таубиш. — Я не из-за себя говорю это, у меня четверка. Но вы обещали никому не ставить.

— Хватит! — вскрикнул учитель. — Я не позволю! Вы ведете себя вызывающе! Я немедленно доведу это до сведения пана директора. И посмотрим, как все вы повеселитесь завтра.

— Спокойствие, как в ангельском кордебалете, — прошептал Ляпс.

Человек без малейшего намека на фантазию, неврастеник, учитель навязывал свою волю, он мог позволить себе все и кровожадно подстерегал очередную жертву… И все это в порядке вещей. И за окнами школы — мир преподавателей английского, одетых лучше или хуже, — мир, к которому надо приспособиться, иначе рискуешь остаться непонятым и не пользоваться доверием.

— Таубишка, ты соображаешь, как заезженный сивый мерин, — проговорил глухим шепотом Лоужил. — Уж ты повозишься, пока подберешь ключ к своим несуразным мозгам.

— Лоужил, что это значит? — строго спросил человек за кафедрой.

— Ничего, пан учитель, я объяснил ему, что вы абсолютно правы, — с готовностью отвечал Лоужил.

— В тот раз я оценил тебя, Таубиш, факт, — сказал Ляпс, — ну и потеха была, я думал — лопну. Но самое смешное, что Лютый не засчитал