Чешские повести и рассказы - Карел Новый

газеты. Но все равно, разве жизнь твоя стала трудней? Память такого человека чтят, а? Это мне с моими двадцатью двумя процентами голубой крови приходится извиваться, как угрю на сковородке, чтобы не рассердить уполномоченного домового комитета.

Видимо, это было очень остроумно, потому что все, не исключая Таубиша, засмеялись.

— Ты смотришь на мир из-за своего личного забора, — сказал Таубиш.

— Н-да, настроеньице у тебя явно не праздничное, — насмешливо парировал Лоужил. — Наплюй ты на моральные принципы. Их придумали те, кому самим охота пожить беспечно. Все наши поступки могут быть мотивированы одним: делай что-либо не потому, что это нравится, а потому, что в данной ситуации это единственное решение!

— Все это суета.

— Называй как угодно, меня эта суета устраивает.

— Ребята, мы ведь не ругаться собрались, — захныкала Эвичка. — Я ужасно этого не люблю.

— Помилуй, мы просто прощупываем, на чем стоим, — успокоил ее Лоужил.

— Оставь их, — вмешался Ляпс. — Они выясняют свои отношения с шестого класса.

Наверное, надо было помалкивать, слушая ликующие откровения соучеников, но в душе Таубиша все кипело и возмущалось.

— Томеша помните? — спросил он вдруг.

Все разом замолчали.

И только Лоужил быстро выплыл на волнах самодовольства.

— Разумеется, помним, и ты прекрасно знаешь, что помним. Но мертвым не помочь. Один покойник за двадцать пять лет — разве не удача?

Молчание затянулось.

Единственный, неповторимый Лоужил, живущий по закону: все для себя! Имеет значение собственное бытие, а небытие других — даже не грустное воспоминание, а просто ничего, ничего особенного, никакой несправедливости, вообще ничего. Лоужил хладнокровен, и он доподлинно знает, до какой степени он может себе это позволить…

— А если б он был с нами? Если б ему не пришлось эмигрировать? — не унимался Таубиш.

— Если, если, — передразнил Лоужил. — Ты, часом, в темечко не колочен? Он растратил 150 тысяч. Случай ясней ясного. Мне, например, не приходилось встречать людей, добровольно отправлявшихся за решетку. Видимо, его предупредили, он и остался там. — И саркастически: — Твой товарищ.

— Томеш был честный парень, не устраивай фарса!

— Хм. Никудышный из тебя получился бы судья. Сентиментальность или чувство признательности в таких случаях ни при чем, дорогой Таубиш. Жаль, что мы не захватили свои школьные дневники, а то прочитали бы, кто с кем водился, кто за кого заступался, кому подставил подножку… Закрывай-ка лучше эту лавочку, сделай одолжение.

— Когда произошла эта история с Томешем, ты ведь был директором!

Как по-разному звучит тишина!

— Да ты скандалист, — задумчиво протянул Лоужил.

— Кто бы ни был, но во всей этой истории мне не нравится…

— Ну что ты хочешь этим сказать? — скучным голосом перебил его Лоужил и махнул рукой. — Ты напоминаешь мне крота. А как садовник поступает с кротом?

— Знаю. Он подстережет его в темноте с лопатой.

— Правильно.

— И не будет неподходящих свидетелей.

— Что ты хочешь этим сказать?! — повторил Лоужил.

— А то, что я тогда встретился с твоей первой женой…

Лоужил снисходительно ухмыльнулся:

— Ах, негодница, мне она ничего не говорила…

— Успокойся, мне тоже. Похвалилась только, что Томеш — настоящий друг, раз остался там!

— Она была пьяна! — воскликнул Лоужил. — Она здорово закладывала! — Он нервно потер лицо. — Отчего же не поверить ей? Она пила и транжирила деньги!

— О тебе она отзывалась с большой симпатией.

С подчиненными Лоужил разговаривал безапелляционно и выдерживая дистанцию, со знакомыми — с предупредительной сдержанностью, которая, впрочем, ни у кого не оставляла сомнений в истинности его отношения. Но никто не отваживался нападать на него. Такой вероятности он просто не допускал.

— Ты еще будешь мне говорить… — Лоужил зацепил рукавом бокал. Ему казалось, он воюет с призраком. Никто не обратил внимания, как бокал докатился до края стола и со звоном разбился. Слушавшие едва ли понимали смысл происходящего. — Пошел ты к . . .! — уже не владел собой Лоужил.

— Не волнуйся, я ничего не собираюсь доказывать, — устало ответил Таубиш.

— У тебя всегда были извращенные дедуктивные наклонности, — отрезал Лоужил.

— А ты всегда блестяще приспосабливался. Всегда в отличной форме, всегда лоялен.

— Ребята, в самом деле бросьте, это становится невыносимо скучным, — раздраженно сказала Эвичка и потерла виски одеколоном.

Это объяснение, хотя и не было предусмотрено режиссурой вечера и выглядело ненужным и абсурдным, тем не менее не могло не произойти.

Лоужил закурил. Он снова взял себя в руки.

— Что ж, выслушаем Таубиша. Он наверняка хочет сказать еще что-нибудь. Пожалуйста, мы слушаем. Что наболело у тебя на душе?

— Больше, чем когда бы то ни было. Я всегда тебе завидовал, честное слово, но теперь мне полегчало.

Ляпс громко вздохнул.

— Фантастический сюжет для беседы на встрече выпускников. Хватит! Переводи стрелку на другие рельсы! — И он стал изображать шепелявого учителя математики в четвертом классе, который не замечал, как в течение урока полкласса постепенно перекочевывало в уборную; в итоге он оставался с немногими отличниками и подлизами. — Вы мне доштавляете большую радошть, дорогие ученики, да, да, большую радошть… Время летит, оно должно оценить нас. И я решил проверить ученика Таубиша. Ага, так что тут у нас, две «удовлетворительно», две «похвально». Вы разочаровали меня своими последними результатами, дорогой Таубиш… — Вы — не Таубиш? А где этот негодяй? Немедленно приведите его сюда, пусть все немедленно идут в класс, я вас научу!..

И избавительное появление кельнера с бокалами коньяка на подносе.

— Превосходно, шеф, вы действуете исключительно в наших интересах, а то некоторые господа готовы были погрязнуть в мрачных размышлениях, — обрадовался Гошек.

Профессиональная улыбка, окрашенная сердечностью в предвкушении щедрых чаевых.

— Быть того не может. Сколько я знаю пана Лоужила, он всегда в отличном расположении духа, не правда ли?

— Факт. Из окна не выбросится, с ним все в порядке, — сухо отметил Шило.

— Веселые люди скоро переведутся, — продолжал кельнер. — А один нудный человек может испортить пищеварение целой компании.

Лоужил покивал головой:

— Пан Франтишек, тот веселый человек, который ходит сюда, — это мой кули, я посылаю его, чтоб он развлекался за меня.

— Ну, вы-то никогда не расстроите веселья, — улыбнулся кельнер и удалился с глубоким поклоном.

— Тихо! У меня интересное предложение, — воскликнул Ляпс. — Любой может упиться, если ему заблагорассудится, это и будет проявлением демократии!

— Скоротечная иллюзия чистой воды. — Гошек придвинул бокал ближе к себе. — Зазеваешься — и твой дринк[82] проглотит сосед.

— Я натяну львиный парик, и никто не посмеет, — сказал Ляпс.

— Из тебя получился бы фантастический лев, — просияла Эвичка. Изменившаяся атмосфера ее устраивала. — Ах, сказочно! Я ужасно рада. Я не могла дождаться… Боже мой, иногда я колеблюсь — стоит ли признаваться, сколько мне лет, но сегодня я заявляю — неправда, что мы постарели, нам восемнадцать, нам