Чешские повести и рассказы - Карел Новый

— Видимо, этот бой за место под солнцем я проиграл! — усмехнулся Таубиш.

Гошек смотрел недоверчиво и подозрительно, словно на его глазах взял да и загорелся снег…

В тот февральский день шел снег. Обзор последних известий был тревожным. Снег падал на маленький город, и десятка два старушек, укрывшись в костеле, страстно взывали к богу, молясь за мертвых и за живых.

Гошек вскарабкался на стояк классной доски и изображал репортера, комментирующего последние политические события:

— Мы только что достигли того исторического рубежа, когда наконец получили возможность ознакомить вас с одной из наиболее жгучих проблем эпохи. Наши доблестные парни ликвидировали оратора, являющего собой ярчайший пример безнадежной политической слепоты. Приверженец теории, утверждающей, будто пуговицы на пиджаке впредь должны пришиваться сзади, он намеревался питаться идеалами, отвергающими тезис: как постелешь, так и выспишься. С недоверием отвергает он и учение о беспорочном зачатии девы Марии на том основании, что оно не было подтверждено научным экспериментом. И подобно тому, как святая церковь обращала неверных…

— Не трепись, опять разыгрываешь. Нам ясно, что ты не прозябаешь в нищете. — И Гошек влюбленно осмотрел свои новые ботинки.

— Интересно, — протянул Таубиш.

— Да что говорить! У меня четырехкомнатная квартира в панельном доме, а я хочу виллу. Моя благоверная по воскресеньям водит меня на Гутманку, показывает потрясные хаты, недвусмысленно давая понять, что я ни на что не способная бездарь. Смотрю на это сквозь пальцы. Метафизическая нудьга. Баб не переделаешь. А мы и сами знаем, чего хотим! Ну, похвастай! Я с семьей в этом году собираюсь прошвырнуться за рубеж. Живем. За это я буду драться. Чтоб жить на всю железку.

— На мой вкус как-то маловато, — проронил Таубиш.

— Ц-ц-ц, — зацокал Гошек. — Валяй научи.

— Да ну вас, ребята, — взмолился Шило. — Мы это или не мы? У меня ощущение, что я сам себя не узнаю.

— Верный признак старения, склероз, — заметил Гошек. — Разумеется, это мы. С мозолями на животе, обросшие материальными ценностями. Теперь хоть знаем, что почем на этом свете.

— «Все ясно! — вскричали оруженосцы» и умчались на швейной машинке, — заключил Шило.

— Тебе, я вижу, возбуждающий эликсир без надобности, а?

— Не жалуюсь. Женушка поет мне дифирамбы, но я подозреваю — в основном потому, что другого такого колоссального лопуха, как я, она не нашла бы.

— Брось, она любит тебя.

— О да! Когда меня нет, она обнимает подушку и называет ее «мой Гуго»!

— С вами недолго и инфаркт схватить, — развел руками Гошек. — Я знавал одного бодрячка, который повесился из-за женщины. Факт. Давайте забудем на сегодня in extenso[75] все дурное. Сегодня — это сегодня, а завтра — это вторая часть предложения, которая в данный момент нас не касается, хотя, разумеется, не минует нас.

Гошек всегда все знал, на все случаи жизни у него была заранее готовая точка зрения — и никаких проблем. Таубиш никогда хорошенько не понимал его и заметил:

— Ты фаталист.

— Само собой. У моей жены весьма элегантная задница, у тестя двухкомнатная кооперативная квартирка; что касается задницы — это уже мое, а квартира станет моей не сегодня-завтра. Так угодно судьбе! Я с удовольствием буду ходить на могилку тестя. Когда подрастут дети, я оставлю им нашу квартиру, а сам перееду в эту двухкомнатную. Второй этаж — идеальная квартира на старости лет…

— Выходит, ты уже прожил свою жизнь и тебя ничем не удивишь, все послушно идет своим чередом. Ты выполняешь запланированное и вычеркиваешь, что сделано. — Таубиш хотел продолжить, но умолк — с какой стати он пытается заставить кого-то изменить образ жизни, предписывать нечто, что он сам считает оптимальным?

— Ну и что?! — воскликнул задетый Гошек.

— Ничего, просто подумал, что счастье не всегда идет рука об руку с жизнью.

Прекрасный осенний день. Он счастлив, он влюблен. Он готов вытесать из камня статую. Беспокойство его не гложет. Свое яркое будущее он уже видит в бинокль. Цель так близка! Он прислушивается к звучанию слова «люблю». Страшно поверить, но она принадлежит ему! А слово, это огромное слово «люблю», заполняет весь его день. И тишина ночи — веселая. «Люблю». Это не пустое слово, оно до предела насыщено будущим. Оно не однозначно — его любовь будет расти, заполняя тысячи и тысячи мгновений жизни! Он ощупывает лицо вчерашнего вечера. Что было вчера — прочно, надежно, не исчезло с пробуждением.

Потом снова была ночь, непохожая на все предыдущие, и гул самолета, приснившегося вчера, и боязнь, как бы резкий старт не заглушил звуки радостного торжественного марша. И тут же — все покрывающий свист и стон обломков птицы, которая хотела свободно взмыть в вышину. И больше ничего. Страх, страх, как перед казнью, разбудил его. Он убедился, что она не в этом, а в другом самолете, но все равно к нему больше не вернется… Ей хватило и одного мгновенья любви. Все проходит… Разумеется, он еще способен находить новое и снова поддаваться обаянию слов…

Сидящие в зале устремили любопытные взоры к входным дверям. Бег рысцой старшего кельнера из дальнего угла зала и вслед за этим искательное:

— Позвольте плащик, я отнесу в гардероб.

Все, как и положено, когда являются местные тузы. Гошек, благоговейно оцепенев, взирал на входящих, а Шило восхищенно заорал:

— Ой, не могу, ей-богу, не могу, повесьте меня, если это не Лоужил! — и затрубил в ладони: — Та-тара-та-тара-та-та-та-ра-ра!

Как и всегда, вызывающе самодовольный, Лоужил прошествовал под звуки импровизированных фанфар к их столику. И как и всегда, он был в центре внимания.

— Весьма рад, — проговорил он голосом старенького учителя Мольнаса. — Моя фамилия Лоужил, и пусть вам это покажется странным, но у меня отличная память: я знаю, очень хорошо знаю, что мой блокнот с оценками похитил неуч Шило — как вас изволят прозывать соученики. Этот неблаговидный поступок, эту беспардонность Я вынужден классифицировать как хулиганство. Да! И ничего мне не объясняйте, я ничего не желаю слушать, садитесь!

Лоужил повертел головой, вытянул шею, стиснутую белым воротничком, поддернул рукава пиджака, сверкнув золотыми запонками, и сел во главе стола, вымытый, довольный собой, со старшим кельнером как с ангелом-хранителем за спиной. По привычке он придирчиво оглядел зал и только после этого удовлетворенно развалился на стуле, едва уловимым жестом отпустив кельнера. Тот снова вынырнул перед Таубишем.

— Великолепно! Никакой тебе ностальгии, сентиментальности, дешевого пафоса. Крупный план и яркий стиль, — сиял Гошек.

Лоужил подвигал губами, снова вытянул шею из белого воротничка и церемонно закурил.

— Сегодня, кажется, произошло некое