Чешские повести и рассказы - Карел Новый

что он оказался в крайне неудобном положении, ноги его беспомощно болтались, а голова, казалось, просто провалится в его собственный живот. Вот черт, подумал он, и ничего не видно, кроме шляп, платков и шоссе, через которое там и тут перебегали люди с красно-сине-белыми флагами. Кое у кого были и красные флажки. Он знал их по атласу.

— А чего ты такой тяжелый, парень, небось отец кормил тебя не по карточкам, а?

— Что это вы такое говорите, пан Дитрих? Добрый день, пан профессор.

— Ну как, движется там уже что-нибудь, Зденек?

— Машина едет.

— Как выглядит эта машина?

— Обыкновенно. Как машина.

— Так, так…

— Может, она военная?

— Да нет, грузовая.

— Он говорит, что это грузовик.

— Хорошо. А кто в машине?

— Ну кто в ней едет, Зденек?

— Я сейчас посмотрю, пан Дитрих, подержите меня еще, а?

— Да, тебя, видно, и впрямь отец кормил не по карточкам.

А если в этой машине приедут эсэсовцы, подумал он вдруг, мы все прекрасно столпились, целый город собрался вместе с паном аптекарем Зинком. «Добрый день» — и они могут поливать из пулемета от Бехеровки аж досюда, до школы, и положат тут пять тысяч людей, как пить дать, сразу. А, черт…

— Пан Дитрих…

Возможно, что и пану Дитриху пришла в голову эта мысль об эсэсовцах, потому что он притих там, внизу, и руки у него затряслись, как будто его вдруг забила лихорадка, и он сказал слабеньким голоском:

— Ну, ты что-нибудь видишь, малыш?..

Да, только теперь он увидел, и смотрел, и смотрел, и лихорадка пана Дитриха передалась ему, он прижимал что-то холодное к подбородку и все глазел на подъезжающую белую машину, которая с большим трудом продвигалась через толпу; все еще не было видно, кто сидит за рулем, но ясно, что не эсэсовец, потому что до сих пор не началось никакой стрельбы из ручного пулемета, а белое и розовое на капоте — это были большие охапки сирени. «И как может шофер вообще что-нибудь видеть на шоссе сквозь эту груду цветов?» — подумал он в то же время, а в кузове стояли четыре парня в совершенно незнакомых военных мундирах, и в руках у них тоже были охапки сирени, они чему-то смеялись, теперь их было превосходно видно, они что-то кричали людям, а на спинах у них болтались какие-то тарелки, наверное, это мины, подумал парнишка.

— Ты уже видишь что-нибудь, Зденек?..

…Нет, на мины не похоже, скорее, автоматные диски, — да, теперь, когда до машины оставалось не более пятидесяти метров, он рассмотрел…

— Ты вообще видишь что-нибудь?

…Тридцать, двадцать пять, двадцать метров — и дальше проехать было невозможно, люди загородили дорогу, окружили грузовик, орали «ура-а-а-а!», прыгали, подкидывали вверх береты, целовались, хлопали друг друга по спинам. «А ты, болван, видишь, как это здорово, и ты всего этого чуть не лишился из-за какого-то малыша Юстовица и его патрона», — подумал он.

— Пан Дитрих, пан Дитрих, они приехали, при… — И было странно, что он вдруг не может сказать ни слова, что подбородок у него дрожит: да, он плакал.

— Ну, ну, парень! — И пан Дитрих поставил его на землю. — Ну, что случилось? Что ты плачешь?

— Я ударился подбородком об этот молоточек, пан Дитрих, — сказал он, отводя глаза.

— Ты смотри, как все радуются, а ты расплакался из-за какого-то легкого удара о молоток. Ну ладно уж!

Он улыбнулся сквозь слезы пану Дитриху, барышне, пану профессору, пану аптекарю.

— Привет, — сказал он тихонько и стал пробираться через толпу. Он проталкивался из последних сил. Наконец добрался до самой автомашины. Если бы он захотел, он мог бы дотронуться до кого-нибудь из солдат. Он крепко ухватился за борт машины. Один из парней в военной форме, в такой рубахе с застежкой только у горла, протянул ему руку.

— Герма́на нет, — сказал он и засмеялся. — Герма́н капут.

«Ну ясно, — подумал он, — это русские. Черт возьми, — сказал он про себя, — у меня нет даже букетика». Потом ему в голову пришла прекрасная мысль. Он полез в карман, но патрона не было ни в том, ни в другом кармане.

— Эй, пан солдат, — сказал он, когда к нему снова протянулась широченная ладонь. — Это вам, понимаете? Вам, ну вы понимаете? — И солдат посмотрел на этот цветок, на самый удивительный цветок, который он здесь получил, и что-то сказал своему соседу, они оба засмеялись, а потом молоточек Юстовица оказался у солдата за поясом.

И вдруг кто-то окрикнул: «Танки, танки идут!»

Заработал мотор грузовика. Народ расступился. Было как раз самое время освободить дорогу танкам: они приближались по шоссе. Грузовик медленно двинулся в сторону. Солдат в кузове долго махал — не сиренью, а молотком Юстовица, все махал и махал, даже когда уже подошел первый танк, когда из-за шума не было слышно собственного голоса и когда он бессвязно бормотал себе под нос, что вот теперь можно будет купить велосипед, и десять булок сразу, и даже без карточек, и хотя, конечно, начнутся занятия в школе, но зато перестанут выть сирены, предупреждая об опасности, и с этой минуты люди начнут чудесно относиться друг к другу, и мир будет прекрасен, весь засыпанный сиренью, тюльпанами, незабудками…

— Что с тобой, парень? — спросил его кто-то, когда вокруг стало потише.

«Неужто я опять реву?» — подумал он с отвращением. Но ничего не мог с собой поделать: он уже не был ребенком, дети не умеют плакать от счастья. Он был взрослым, как любой из людей вокруг, хотя они и были гораздо выше его ростом.

Перевод А. Косорукова.

ПАВЕЛ ФРАНЦОУЗ

ГВОЗДИКА

Она держала в руке гребень и глядела в зеркало: в нем отражался Главный проспект — мостовая, запруженная транспортом, и людные тротуары, — Главный проспект, залитый послеполуденным солнцем. Она держала гребень, стояла возле белой эмалированной раковины в крохотной ванной, какие обычно бывают в однокомнатных квартирах, и одновременно шла по Главному проспекту, мелькая в стеклах витрин. Белые лодочки на высоком каблуке, простое изящное платье, чуть набегающее в легком колыхании бедер… куда только задевала я эту шпильку, ага, вот она… в руке белая сумка покачивается на ходу туда-сюда, на лице — едва приметная улыбка человека, довольного собой, на голове — ослепительная корона тяжелых, богатых волос… с волосами надо бы что-то сделать, но что, бог мой, что?

На миг она задержалась у какой-то витрины, просто так, из любопытства, от нечего делать… Почему этот человек все оборачивается мне вслед, вот даже остановился и разглядывает меня, должно быть, нравлюсь ему,