К-19. Рождающая мифы - Владимир Ильич Бондарчук

системы ВВД произошло еще при пребывании офицеров в восьмом отсеке. Из этого можно сделать вывод, что, с одной стороны, раскрытие трубопровода произошло слишком быстро, а с другой стороны офицеры не очень торопились на свои боевые посты. К сожалению, не сказано как же покидали восьмой отсек, ведь его тоже пришлось разгерметизировать, уже со стороны 7-го отсека. А между 8-м и 7-м отсеками имеется тамбур-шлюз. После эвакуации личного состава из восьмого отсека, в нем из офицеров осталось три человека: камандир дивизирна движения капитан-лейтенант-инженер В. Милованов, командир электротехнического дивизиона капитан 3 ранга-инженер Л. Цыганков, он же командир отсека, и КГДУ старший лейтенант-инженер С. Ярчук. В живых остался один Милованов.

Особым пафосом Завариным отмечена смерть Л. Цыганкова: «Да, ради того, чтобы в эти роковые минуты обеспечить работу главных механизмов, и прожил свою жизнь Лев Цыганков. Ужасно звучит, но такова судьба подводника, он был офицером-профессионалом. Он знал, что ему может быть уготовано… Пытаюсь представить себе последние минуты друга: сквозь дым шкалы приборов едва различимы, горло раздирает кашель… Надо включиться в аппарат… Некогда! Он успевает еще переключить агрегаты на работу от аварийных источников питания, вырубить второстепенные потребители. Кружится голова. Он медленно оседает на палубу среднего прохода. Для него все уже кончено. Но все, что надо — он сделал».

Ах, как бы мне хотелось верить сказанному Завариным! Но нужно быть реалистом. К сожалению, все, что написал Заварин по поводу смерти своего друга, не больше чем фантазия самого Заварина. Можно понять благородный порыв и, чтобы возвеличить смерть офицера, облагородил ее изрядной долей фантазии. Но это несправедливо по отношению к морякам, разделившим с ним свою судьбу.

Эти строки о Цыганкове, как и все, что написано Завариным, прокомментировал «суровый товарищ» — командир БЧ-5 Рудольф Миняев: «Почему Левка оказался без аппарата? Ну, на этот вопрос я тебе кажется, уже отвечал. Все случилось 24 февраля, и вряд ли Левка после вахты 23 февраля не отметил эту дату приемом внутрь «шильца», может быть, даже вместе с Миловановым. Думаю, что Милованову нужно быть очень мужественным человеком, чтобы пролить свет на этот факт. Ну и последующие Левины действия были соответствующими его состоянию. Не надо из него делать героя — он этого не заслуживает, хотя Левку я и уважал как специалиста».

С мнением командира БЧ-5 писатель Н. Черкашин не желает согласиться: «Все, что он должен был сделать по корабельным обязанностям, Цыганков сделал, невзирая на скверное, может быть, послепраздничное самочувствие. Другое дело, когда ему пришлось «раздышивать» индивидуальный дыхательный аппарат, в который-то и в нормальных условиях непросто включиться. Тут-то горькое похмелье и сказалось роковым образом. Но это уже личная расплата за нарушение «сухого» закона».

Откуда писателю известно, что успел сделать по корабельным обязанностям командир отсека? Главное, чего не сделал Цыганков как командир отсека — не обеспечил герметизацию 8-го отсека, в результате чего пожар перекинулся из 9-го в 8-й. Цыганков не один оставался в отсеке, чтобы самому хвататься за штурвальчики да переключатели на щитах. Их слишком много на обоих бортах, чтобы одному справиться. В восьмом отсеке постоянно несется вахта, которая в себя включает старшину вахты и двух электриков на каждом борту на станциях управления генераторами. Их то и застал сигнал аварийной тревоги. Известно, что старшиной вахты был, или по тревоге заступил, старшина команды электриков мичман В. Николаенко. Кто был на станциях — неизвестно. Заварин не стал утруждать себя выяснением, кто же стоял до последнего вздоха на станциях управления в восьмом отсеке. А хотелось бы узнать их имена, чтобы отдать дань памяти этим парням. Из общего списка погибших они выделяются тем, что они не жертвы стихии, а жертвенники. Когда мимо них, на быстром ходу, проносились матросы, мичманы, офицеры, ища спасения в других отсеках от удушливых газов, они остались на своих боевых постах, руководствуясь железным законом подводницкой службы.

Кроме Заварина, который события, происходящие в 8-м отсеке, интерпретирует с точки зрения обитателя 1-го отсека, есть живой свидетель — Милованов. Он и пролил свет на смерть Цыганкова и Ярчука: «С пульта всех выгнал, оставив с собой одного старшего лейтенанта Ярчука. Остальным велел покинуть пульт. А глубина 120 метров. Я попросил центральный пост всплывать. Говорю, срочно всплывайте, потому что в восьмом уже насосы останавливаются. Когда я с пульта всех отправил, Лева Цыганков с пульта не хотел уходить, свой дыхательный аппарат отдал старшине Горохову. Тот ушел, а Лева мокрой тряпкой закрылся и за пульт зашел, и все — там и концы отдал. Я задраился на пульте. А у Ярчука аппарат не включился. Я потрогал — а он холодный, лежит головой на пульте на правом борту.

Я один остался там, до всплытия держался. А потом, при всплытии, только заколыхались, я запросил разрешения уйти, потому что там уже было опасно с реакторами. Сигнализация не работала. КР опустил вручную. Нашли меня в районе 5-го отсека, на переборке из дизельного в ракетный».

Еще очень свежа была в памяти гибель К-8, на пульте ГЭУ которой погибли четыре офицера: командир дивизиона движения капитан 3 ранга Валентин Григорьевич Хаславский, два КГДУ — капитан-лейтенант Александр Сергеевич Чудинов и старший лейтенант Геннадий Николаевич Чугунов, а также командир группы КИПиА старший лейтенант Георгий Вячеславович Шостаковский. Чугунов и Шостаковский — мои товарищи по выпуску. Третьим из этого выпуска 1967 года был старший лейтенант Мстислав Васильевич Гусев, погибший по пути из турбинного отсека в центральный. Был он командиром турбинной группы ПЛА К-27, но после известной аварии в мае 1968 года остался «безлошадным». В поход на «восьмерке» пошел по личному желанию, можно сказать, упросил, чтобы взяли. Четвертым из нашего выпуска на К-8 был командир электротехнической группы старший лейтенант Гахарман Аджиевич Аджиев, которому посчастливилось остаться в живых. Все они были из разных рот. Вот такой получился расклад. Гусев был из моей роты — роты бывших военнослужащих. Служил он штурманским электриком на крейсере «Михаил Кутузов» и на флоте стал известен тем, что от имени моряков приветствовал на борту крейсера первого космонавта Юрия Гагарина.

Пульт ГЭУ на первом поколении представлял своего рода ловушку для его обитателей. Расположен он практически в турбинном отсеке в металлической капсуле, подвешенной к подволоку отсека. Вход же в него со стороны электротехнического отсека. Непонятно, почему конструкторы не позаботились обеспечить нормальный запасной выход из пульта в турбинный отсек. В принципе, такой выход предусмотрен, но им вряд ли кому удалось бы воспользоваться — для этого нужно успеть