Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

Она начала увиливать. Она сказала мне, что все еще верна LES NOTRES. Она никогда не смогла бы сообщить.

— О нет, — сказал я ей, — ничего подобного — нам это просто нужно для наших записей.

Я достал из своего портфеля пачку из двадцати фотографий. Некоторые из них были фиктивными, другие принадлежали известным коллегам ее мужа, а одна фотография Эллис датировалась серединой 1920-х годов. Она выбрала всех, кого ей следовало знать, и Эллиса тоже.

— Я не знаю имени этого человека, — сказала она мне, — но я уверена, что он знаком.

Из Парижа я поехал на автобусе в Амстердам, чтобы повидаться с женщиной по имени миссис Пик, вдовой голландца Анри Пика, который работал советским нелегалом и завербовал нескольких шпионов в Великобритании в довоенный период, включая Джона Герберта Кинга, шифровальщика в Министерстве иностранных дел. Элизабет Порецки предложила мне навестить миссис Пик на случай, если она сможет пролить свет на выбранную ею фотографию. Миссис Пик была женщиной того же склада и явно была предупреждена о моем скором прибытии. Она тоже выбрала фотографию Эллиса, но отказалась сказать почему.

Была еще только одна зацепка. Элизабет Порецки рассказала в своей книге, как Рихард Зорге, великий советский нелегал, который в конечном итоге создал одну из самых важных шпионских сетей в истории в Китае и Японии во время Второй мировой войны, побывал в Великобритании в конце 1920-х годов. Его миссия была чрезвычайно опасной, но она сказала мне, что не знает больше подробностей, и слишком явно пыталась отговорить меня от посещения вдовы Зорге, Кристианы, которая жила в семинарии недалеко от Нью-Йорка. Я телеграфировал Стивену де Моубрею, который в то время работал в Вашингтоне офицером связи МИ-6, и попросил его навестить ее.

Кристиана Зорге вставила последнюю деталь в мозаику, но оставила картинку по-прежнему невыносимо расфокусированной. Она действительно помнила задание Зорге и сказала, что оно состояло в том, чтобы встретиться с очень важным агентом, хотя она ничего не знала о его личности. Она вспомнила только один фрагмент — встречу на углу улицы в Лондоне. Они с Рики пошли вместе на встречу с этим агентом, но он сказал ей держаться подальше и прикрывать его на случай, если возникнут проблемы. Может ли она узнать этого человека? Стивен спросил ее. Она видела его, но не очень хорошо. Он показал ей фотографии.

— Этот мужчина кажется знакомым, — сказала она, — но я не могла быть уверена спустя более сорока лет.

Это была фотография Эллиса.

В конце концов, Эллиса допросили. Он был стар и утверждал, что у него плохое здоровье, поэтому Банни Панчефф и мне было поручено относиться к сеансам крайне осторожно. Эллис несколько дней все отрицал. Он бушевал и винил во всем завистливых коллег. Но когда мы представили доказательства, отчет офицера абвера и список рекомендаций по прослушиванию телефона, он начал слабеть.

После обеда в пятницу он вернулся в комнату для допросов в подвале старого военного министерства, известную как комната 055, с отпечатанным на машинке листом бумаги. Это было своего рода признание. Он утверждал, что в первые годы работы в МИ-6 у него были неприятности. Его послали на задание без подготовки и без денег, и он начал снабжать «куриным кормом», случайными обрывками информации о планах МИ-6, своего агента Зиленски (его шурин), который поддерживал связь с фон Петровым, чтобы получить взамен больше разведданных. Это была опасная игра, и вскоре его начали шантажировать. Он утверждал, что его жена была больна, и ему нужны были деньги, поэтому он согласился предоставить Зиленски больше информации.

Признание Эллиса было тщательно затемнено по краям, чтобы скрыть, какие именно разведданные он сообщил и куда они делись, поэтому на допросе мы попросили его прояснить это. Он признался, что передал подробные планы боевых действий британской разведке, а также передал телефонную связь Гитлера и фон Риббентропа, хотя знал, что фон Петров передавал эти материалы немцам. Часть информации абвера поступила от Стивенса и Беста, которые были схвачены гестапо хитростью на голландско-германской границе. Мы смогли поговорить с ними после войны, и они сказали, что на допросе были поражены тем, как много абвер знал об организации МИ-6. Мы спросили Эллиса, когда он в последний раз общался с русским эмигрантом. Он признался, что это было в декабре 1939 года, после начала войны.

Эллис был продажным, хитрым человеком. Он сидел там, лишенный своего звания, бледный и опухший. Но я ни разу не услышал извинений. Я мог понять, как человек может выбрать Советы по идеологическим убеждениям. Но продавать коллег немцам за несколько фунтов во время войны? Я сказал ему, что если бы его поймали в 1939–40 годах, он был бы повешен.

Эллис явно думал, что допрос закончен. Но он только начался. Мы сказали, что хотели знать о его связях с Советами. На мгновение он заколебался перед нами, затем нанес ответный удар.

— Никогда! — кричал он, — никогда с коммунистами…

На следующий день мы рассказали ему о странной цепи событий — его поездке в Австралию, его быстром возвращении в Британию и совпадении с дезертирством Петрова. Но он все отрицал, даже когда его уличили в неоднократной лжи о своих действиях, пока он не ушел в отставку. Даже санкционированное предложение неприкосновенности не могло заставить его изменить свое мнение. Но я почти не сомневаюсь в причастности Эллиса к русским.

Банни Панчефф и я составили протокол по этому делу и пришли к выводу, что, по нашему мнению, Эллис, безусловно, занимался шпионажем в пользу немцев, в том числе во время войны, и что, по нашему мнению, он также был долгосрочным агентом российской разведывательной службы, пока его не лишили секретного доступа. Отчет был безоговорочно одобрен Кристофером Филпоттсом и представлен Дику Уайту и его заместителю Морису Олдфилду.

Олдфилд был застенчивым и хорошим человеком, прекрасно разбиравшимся в принципах контрразведки. Но он плохо разбирался в людях. Сначала он сомневался в правдивости признания Эллиса, пока, в конце концов, Банни Панчефф не сыграл с ним решающую роль. Но даже несмотря на то, что мы раскрыли предателя крупного масштаба, иногда мне казалось, что это меня обвиняют. Олдфилд презирал атмосферу страха, порожденную проверками Филпоттса, и вел активную кампанию, чтобы переубедить Дика. Тот факт, что Эллис признался, казалось, почти не повлиял на его мышление. Насколько он был обеспокоен, все это было давным-давно, и лучше всего забыть.

Поскольку в конце 1960-х годов атмосфера против расследований изменилась, я отчаянно хотел, чтобы некоторые из выводов FLUENCY были