Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

class="p1">Я сказал ему, что ему лучше ничего не говорить, пока не приедет Том Робертс. Вернулся Джим Патрик. Еще несколько секунд мы сидели в тишине, а затем я заметил, как плечи Стивенса снова опустились. На мгновение мне показалось, что он плачет, возможно, даже на грани срыва. Это часто случается.

«Черт возьми, — подумал я про себя, — надо было позвать врача из офиса».

Затем внезапно он начал хохотать.

— Ты действительно поверил мне, не так ли? — воскликнул он.

На секунду я почувствовал прилив смущения.

— Я не уверен, что понимаю…?

— Ты хотел шпиона, не так ли, — сказал он, внезапно покраснев, теперь, когда шутка закончилась. — Я подумал, что дам тебе одного. Меня все равно собирались убить. Я знаю это!

— Я не думаю, что нам следует обсуждать этот вопрос здесь, — ответил я. — Том Робертс будет здесь через минуту, вы можете объяснить все это Ф. Дж.

Насколько я знал, это было настоящее признание, от которого он пытался отказаться, хотя я чувствовал, что знал Стивенса достаточно хорошо, чтобы поверить, что он просто валял дурака. Но это был глупый поступок. Все его шансы выжить во время расследования почти наверняка исчезли.

Ф. Дж. был потрясен, когда услышал, что произошло. Он был юристом и испытывал почтенное уважение к тонкостям процессов МИ-5.

— Что ты думаешь? — спросил он меня, когда я вернулся в его офис. — Признание было ложным или ты думаешь, он отказался от него?

— Вы знаете мое мнение, — ответил я. — Я уверен, что с ним все в порядке, потому что я думаю, что агент среднего уровня с самого начала был ложным обвинением. Я просто думаю, что у него был нервный срыв…

Ф. Дж. хмыкнул. Рассказы о ложных перебежчиках никогда не приветствовались человеком его уроня.

— Ты же не думаешь, что он все это выдумал — я имею в виду историю Голеневского? — спросил он.

Я сказал ему, что мы проверили записи перед допросом.

— Я даже попросил Стивенса проверить перевод. О, Голеневский сказал все правильно.

— Не представляю, как мы можем его удержать, — пробормотал он, жуя трубку. — Человек явно неуравновешенный. Польский тоже выглядит гротескно. Что-то вроде того, что попадает в газеты.

Он махнул мне рукой, чтобы я уходил.

В течение часа карьера Грегори Стивенса была прервана. Он провел десять минут с Ф. Дж., и Том Робертс проводил его до тротуара у Леконфилд-хауса. У него даже не было возможности забрать личные вещи из ящиков своего стола.

Несколько дней спустя Артур пришел навестить меня. Мы с ним мало виделись с тех пор, как он ушел в МИ-6. Он постарел и казался менее целеустремленным, чем был раньше, хотя прошлое все еще держало его. Он хотел узнать о Стивенсе. В былые времена они были друзьями в отделении D, и Артур, который был намного старше, относился к нему почти по-отечески.

— Тебе обязательно было это делать? — спросил он.

Я рассказал ему об агенте средней руки, об отказе от признания, о замешательстве и сомнениях, которые мучили всех нас.

— Что еще мы могли бы сделать? — спросил я. — Как мы можем сказать Уайтхоллу, чтобы он провел проверку, а затем сами закрыть на это глаза?

Артур знал, что мы были правы, но цена становилась все выше.

— Это отравляет нас всех, — тихо сказал он.

Уход Грегори Стивенса вызвал большую горечь в офисе. Он был популярным офицером, и в этом неизбежно обвинили меня. Никто, за исключением горстки старших офицеров, не знал контекста, который привел к его расследованию, — долгой истории предполагаемого проникновения высокопоставленных лиц в МИ-5, откровенных признаний, ужасной тайны беглых выводов, в которых был замешан сэр Роджер Холлис, и охоты на агента среднего уровня.

По офису начали распространяться слухи о том, что D3 проводит проверки в офисе и что такие офицеры, как Грегори Стивенс, становятся жертвами. Поговаривали о гестапо. Младшие офицеры начали избегать меня в столовой. Случайные разговоры со многими моими коллегами стали редкостью. Те из нас, кто был вовлечен в проблему проникновения, были изолированы, их боялись и им не доверяли в равной степени.

То же самое было и в МИ-6. После многих лет пренебрежения в середине 1960-х был назначен новый глава контрразведки Кристофер Филпоттс, примерно в то время, когда «Беглость» сдвинулась с мертвой точки. Филпоттс во всех отношениях походил на фигуру из старого режима британской разведки. Он был харизматичным героем войны со склонностью к галстукам-бабочкам. Но он был сторонником строгой дисциплины, который считал, что после бегства Филби авгиевы конюшни нуждаются в чистке. Тщательный пересмотр процедур безопасности и персонала был предварительным условием для возвращения самоуважения к Службе, которая, несмотря на все усилия Дика Уайта, все еще не оправилась от ран Филби, Суэца и коммандера Крэбба. Те, кто не мог удовлетворительно рассказать о своем прошлом, должны были уйти. Национальная безопасность требовала, чтобы, наконец, презумпция невиновности была предоставлена государству.

Филпоттс безоговорочно поддержал «FLUENCY» и инициировал собственную программу проверки внутри Century House. По меньшей мере восемь старших офицеров были вынуждены уйти в отставку в результате нового режима Филпоттса. Один офицер, например, был вынужден уйти, когда выяснилось, что у него был длительный роман с Литци Фридман, даже не заявив об этом в офис. Фридман была первой женой Филби и почти наверняка тем человеком, который завербовал его на советское дело. Другой пострадавший высокопоставленный офицер был членом коммунистической партии в 1930-х годах.

Несколько офицеров, прошедших языковую школу Объединенных служб, также не смогли объяснить расхождения в своем происхождении и предпочли уволиться. Даже Николас Эллиот, так долго поддерживавший Филби, пока наконец не поехал в Бейрут за своим признанием, подвергся расследованию на случай, если Филби удалось вытянуть из него информацию. Но после длительного допроса Эллиотт только что убедил своего следователя, Артура Мартина, что с ним все в порядке.

Ничто из этого не было предательством. Но в клубном мире разведки так долго не соблюдались обычные правила проверки, что, когда пришла расплата, это было внезапно и болезненно. Большая часть вины за чистки внутри МИ-6 была возложена на МИ-5 и, в частности, на таких людей, как Патрик Стюарт и я. Многие считали, что МИ-5 воспользовалась дезертирством Филби, чтобы свести несколько старых счетов.

Я был непопулярен в определенных подразделениях МИ-6 с момента моего пересмотра дела Пеньковского. Но именно дело Эллиса действительно принесло мне неугасающую вражду старой гвардии МИ-6, вражду, которую я носил как знак достижения.

Дело Эллиса вызывало трения между МИ-5 и МИ-6 почти так же долго, как и дело Филби. Это началось после дезертирства Берджесса