Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

квартире недалеко от Брайтона, и Майкл Маккол с женой жили с ним, чтобы вести хозяйство и составлять ему компанию. Каждую неделю я приезжал из Леконфилд-хауса с портфелем файлов для его изучения.

Когда я впервые дал ему материал, я предупредил его, что он не может делать заметки. И. Ф. Дж., и я были обеспокоены тем, что часть мотивации его «методологии» заключалась в том, чтобы он мог собрать как можно больше разведданных от каждой западной службы для какой-то неизвестной будущей цели.

— Ну конечно, — раздраженно ответил он, — я профессионал, Питер, я понимаю эти вещи.

В течение четырех месяцев Голицын рылся в самых секретных файлах МИ-5, и каждый месяц Майкл Маккол ходил в банк Glyn Mills и снимал 10 тыс. фунтов наличными, складывал их в маленький чемоданчик и приносил его Голицыну.

Но за все эти деньги Голицын мало что мог дать. Ф. Дж. раскрыл его блеф. Конечно, там были кое-какие полезные вещи. Он изучал «ВЕНОНУ» и смог заполнить несколько групп, используя свои знания о процедурах КГБ. Он потратил много времени на изучение файлов языковой школы объединенных служб в Кембридже, просматривая биографические данные кандидатов, чтобы понять, привлек ли кто-нибудь его внимание. Мы даже провели голосовые тесты с некоторыми из тех, кто его особенно интересовал, чтобы посмотреть, сможет ли Голицын определить по используемым ими идиомам, подхватывают ли они русские слова от контролеров КГБ. Это было хитроумно, но так и не окупилось, и в конце концов мы решили, что единственное безопасное решение — закрыть школу.

Но в решающей области — независимо от того, мог ли он пролить какой-либо свет на проблему проникновения, — он потерпел полное фиаско. Он добавил еще несколько деталей в обвинение Скрипкина, и у него действительно была одна совершенно странная теория. Он потратил недели на изучение трафика «ВЕНОНЫ», чтобы понять, может ли он помочь нам идентифицировать неизвестные криптонимы. Его особенно заинтересовали двое — Дэвид и Роза, — которые, судя по уже разорванному сообщению, явно работали вместе, вероятно, как муж и жена или, возможно, брат и сестра. Голицын запросил досье всех офицеров МИ-5, которые служили в то время, когда был захвачен трафик «ВЕНОНЫ». Однажды он объявил, что у него есть ответ.

— Ваши шпионы здесь. Моя методика раскрыла их, — мрачно произнес он, указывая пальцем, как искатель ведьм, на две папки на столе перед ним. Я хорошо знал эти папки. Они принадлежали Виктору и Тесс Ротшильд.

— Не говори полный абсурд, Анатолий, — сказал я. — Виктор — один из лучших друзей, которые когда-либо были у этой Службы… Как, черт возьми, ты пришел к такому выводу?

— Они евреи. Дэвид и Роза — еврейские имена…

Для меня это звучало как антисемитизм КГБ, и я не мог отделаться от мысли, что если бы это было ЦРУ, а я был бы Энглтоном, Виктор и Тесс почти наверняка были бы занесены в список шпионов по необоснованной интерпретации Голицына.

Основная проблема методологии Голицына заключалась в том, что он интерпретировал досье так, как будто все еще работал в КГБ. Он искал операции, которые пошли не так, или ошибки, которые были приписаны одному офицеру.

— Где сейчас этот человек? — спрашивал он.

— Работает там же, — ответил я.

Голицын несколько дней ничего не говорил, а затем объявлял, что уверен, что этот человек — предатель.

— Но почему, Анатолий?

— Потому что в КГБ провал — серьезное преступление. Тебе бы не доверяли, и это делает человека несчастным, и, возможно, тогда он подумывает о том, чтобы обратиться.

Он никогда не понимал культуру Запада, и поскольку он сам был вынужден дезертировать из-за того, что его карьера была подорвана после неудачного визита к Сталину, он предположил, что любой на Западе поступил бы точно так же.

— Но на Западе все по-другому, — обычно говорил я ему. — Здесь мы так себя не ведем — такое случается только в ФБР.

Голицын выглядел бы озадаченным. Он был человеком, почти лишенным чувства юмора.

— Послушай, Анатолий, мы изучали это двадцать лет, и мы не знаем, кто такие шпионы, и твои догадки нам совсем не помогают.

Он посмотрел на меня и опустил взгляд на досье, как будто хотел обвинить меня в том, что я сомневался в нем.

— Что ты знаешь, Питер, — рычал он, — тебя не было там, на площади Дзержинского, как меня.

Но, несмотря на все его тщеславие и жадность, он был настоящим человеком, с той внезапной грустью, которая присуща всем русским. Я помню, как однажды днем показывал ему досье Волкова. Когда он прочитал историю о попытке перебежчика, чье досье оказалось на столе Кима Филби, он начал плакать.

— Как ты мог быть таким беспечным, Питер? — спросил он с болью, слишком хорошо понимая, что если бы не милость Божья, Голицына постигла бы та же участь.

Мы с Макколом выглядели смущенными. У нас не было оправдания, которое мы могли бы привести.

К концу его пребывания мои сеансы с Голицыным выродились в утомительные обличительные речи о дезинформации и переработке информации, которая уже существовала в нашем Реестре. Он был тенью человека, который пленил лучшие умы западной контрразведки своей фотографической памятью и безошибочным вниманием к деталям. Перед уходом он вручил нам объемистый машинописный текст, который он с трудом составил сам, печатая одним пальцем на старом портативном компьютере Olivetti. Он сказал мне, что это окончательное исследование по теории дезинформации. Я передал это в архив. Время, когда я ждал каждого его слова, давно прошло. Я даже не потрудился прочитать это.

Следующей зимой я снова увидел Голицына в Нью-Йорке. Мы пообедали в итальянском ресторане недалеко от Центрального парка. Это был печальный, тайный случай. Голицын все еще говорил о своих планах относительно института по изучению дезинформации и новых зацепках, которые он обнаружил. Но он знал, что ему конец. Чехословацкое вторжение прошлым летом привело к потоку новых перебежчиков на Запад — таких людей, как Фролик и Август, чья информация была менее амбициозной, но легче усваивалась. Он знал, что он был вчерашней газетой, и я думаю, он мог сказать, что я потешался над ним.

Недавно он пережил трагедию. Его дочь, в которой он души не чаял, стала жертвой высшей западной порочности — наркомании — и покончила с собой. Это был ужасный удар, и Голицын винил себя.

После обеда мы вместе прогулялись по Центральному парку под ярким зимним солнцем. Он хотел, чтобы я посетил его ферму в северной части штата Нью-Йорк, но я сказал ему, что мне нужно возвращаться в Лондон.