Ловец шпионов. О советских агентах в британских спецслужбах - Пол Гринграсс

хлопот его семье. Маккол пытался указать на опасности, но это было бесполезно. Он был как пациент на операционном столе, зависший между жизнью и смертью, и теперь мы могли чувствовать, как он мягко ускользает.

— Ты уверен, что хочешь вернуться? — я спросил Наденски, когда видел его в последний раз, незадолго до того, как он вернулся.

— То, что я хочу, больше не имеет значения, — сказал он без эмоций. — Я выполнил свой долг перед своей семьей.

Фатализм был единственным прибежищем Наденского. Он был одной из многих безликих жертв холодной войны, его жизнь была зажата между двумя великими секретными армиями, противостоящими друг другу на Западе и Востоке.

Но если мы сами были виноваты в том, что попали в лабиринт разведданных, предоставленных перебежчиками, то нам отчаянно нужен был выход. Энглтон предпочел слепую веру в Голицына, которая привела его в безопасное место. С одной стороны, имело смысл обратиться к архитектору лабиринта, чтобы он помог нам найти выход. Но хотя я начинал как горячий поклонник Голицына и всех его теорий, к концу 1960-х у меня появились сомнения.

Проблема заключалась в одержимости Голицына своей «методологией». Он утверждал, что если бы ему предоставили доступ к файлам западных разведывательных служб, это вызвало бы в его памяти ассоциации, которые могли бы привести его к шпионам. Теория заключалась в том, что, поскольку большая часть разведданных, которые он видел на площади Дзержинского, была скрыта от посторонних глаз, другими словами, источник был замаскирован для защиты личности агента, поставляющего информацию КГБ, если бы он прочитал файлы, он мог бы воспользоваться знакомыми материалами, которые он видел в реестре КГБ.

Существовало два способа сыграть с Голицыным. Первый заключался в том, чтобы принять его методологию и позволить ему диктовать всю направленность политики контрразведки. Другой состоял в том, чтобы продолжать выполнять разочаровывающую задачу, пытаясь вытянуть из него крупицы фактов, такие как информация, содержащаяся в отчетах, которые он видел, приблизительное местонахождение агента и так далее, которые затем можно было бы расследовать с помощью традиционных методов контрразведки.

Там, где западным контрразведывательным службам удавалось получить от него такого рода фактические зацепки, Голицын оказывал огромную помощь. Так мы, наконец, вышли на Вассалла, и как Марсель Шале смог идентифицировать Жоржа Пака. То же самое было и с политической разведкой Голицына. Там, где он придерживался того, что видел и слышал, он был впечатляющим и правдоподобным. Например, нет сомнений в том, что он присутствовал на знаменитом совещании под руководством Шелепина, на котором было создано Управление D, ответственное за операции по дезинформации. Но там, где Голицын экстраполировал то, что он знал, для разработки широких теорий, таких как его сорокалетняя грандиозная программа дезинформации, или где он пытался вписать события, произошедшие после его дезертирства, в свои теории, как он сделал с китайско-советским расколом, он потерпел катастрофу.

Большинство помощников Голицына в МИ-5, одним из которых был я, вскоре порвали с более дикими теориями Голицына и строгим следованием его методологии. Только Артур и более младшие офицеры, такие как Стивен де Моубрей, который отвечал за Голицына во время исполнения обязанностей офицера связи МИ-6 в Вашингтоне в начале 1960-х, остались лояльными.

Но в Вашингтоне ситуация была совсем иной. Энглтон проглотил крючок, леску и грузило «методологии» и позволил Голицыну свободно перемещаться по файлам ЦРУ, выбирая предателей, по-видимому, наугад, и часто неспособный оправдать свои решения чем-либо иным, кроме самых надуманных оснований. Результаты были катастрофическими и привели к худшим проявлениям неправильного суждения контрразведки. Ряд старших офицеров ЦРУ, в первую очередь Дейв Мерфи, глава советского отдела, несправедливо попали под подозрение, их карьеры были разрушены. В конце концов, ситуация стала настолько плохой, когда в результате наводок Голицына под подозрением оказалось так много разных офицеров, что ЦРУ решило, что единственным способом устранить сомнения было расформировать советское подразделение и начать все сначала с совершенно новым составом офицеров. Очевидно, что это был выход из лабиринта, но он никогда не мог оправдать ущерб моральному духу в Агентстве в целом.

Хотя МИ-5 избегала эксцессов ЦРУ, с Голицыным по-прежнему плохо обращались. Ему позволяли считать себя слишком важным. Ко всем перебежчикам следует относиться на расстоянии вытянутой руки и заставлять их зарабатывать себе на пропитание, и им следует давать как можно меньше отзывов, чтобы они никогда не смогли оценить свою собственную значимость по отношению к остальной деятельности разведывательной службы. С самого его первого визита в Британию в 1963 году мы открылись Гольцину, и я был ответствен за это не меньше, чем кто-либо другой. Когда началось дело Митчелла, мы с Артуром поделились с ним всем, с согласия Холлиса и Ф. Дж. Он даже выбрал кодовое название для этого дела, «Петерс», в честь известного старого офицера разведки-чехиста. Он с самого начала знал, что мы охотимся на шпиона высокого уровня, и это неизбежно должно было повлиять на разведданные, которые он нам передавал. В напряженные и почти истерические месяцы 1963 года, когда запах предательства витал в каждом коридоре, легко понять, как наши страхи питались его теориями.

Но нет сомнений в том, что он знал о многих проникновениях на Западе. Записи в Британии, Норвегии и Франции доказывают это. Но в нашей спешке мы так и не смогли получить неповрежденную версию всех его зацепок, и это, я уверен, все еще дорого обходится Западу.

В 1967 году ситуация окончательно повернулась против Голицына. Его пригласили выступить на первой конференции CAZAB в Мельбурне, Австралия. Его появления с нетерпением ждали все присутствующие, поскольку так много за предыдущие пять лет утекло от него. Голицын был самоуверен, как всегда, и вскоре разразился пространной речью о неспособности западных разведывательных служб правильно интерпретировать его материалы.

— Я знаю о других шпионах, — прогремел он, — почему вы не хотите сотрудничать со мной?

Он уделял особое внимание Британии и множеству проникновений, которые, по его утверждению, еще не были обнаружены и которые мог определить только он. Ф. Дж. улыбался улыбкой, которую приберегал для особо надоедливых людей. Он всегда ненавидел, когда его белье стирали на людях. Наконец, его терпение лопнуло.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Досье… доступ к вашим досье, — ответил Голицын.

— Хорошо, ты можешь получить их — все, что захочешь. Посмотрим, есть ли у тебя что-нибудь, что ты можешь нам дать.

Голицын приехал весной 1968 года. Сначала я настаивал, чтобы он приехал сразу, но в Лондоне была зима, и он мрачно сказал мне, что за свою жизнь уже повидал слишком много снега. Его поселили на конспиративной