Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

как следует. Вставал с постели перед самым обедом, надевал широченные коричневые в рубчик штаны, майку с динамовской полоской, кожаные сандалии на босу ногу и отправлялся бродить по памятным с детства местам.

Особенно часто сиживал на пологом береговом откосе возле дощатого парома. Тут было пустынно, лишь изредка приходила на Ишим прополоскать белье какая-нибудь проворная бабенка. Весна сильно припозднилась, лед сошел в начале мая. Не то что в тридцать четвертом, когда в середине июня тут вовсю плескалась ребятня. Потому-то после завершения выпускного вечера, уже за полночь, кинул кто-то клич, и весь бывший десятый «А» двинулся сюда, на берег. Разделись и кто в чем, плавок и купальников тогда не водилось, бросились в быструю глубокую реку.

Игорь Чернышев плыл парочкой с русоволосой и ясноглазой Юлькой Мережкиной. Лица ее в безлунной ночной темени не различал, видел только, как посверкивали, вырываясь из воды, белые плечи.

Течением их снесло далеко вниз, а может, они намеренно поддались, чтобы отдалиться от всех остальных. Выбрались на песок рядом с этим вот, тягловым паромом, причаленным до зорьки, сели на влажный дощатый настил.

— Зябко мне, Игореша, — прижимаясь к нему, шепнула Юлька.

Игорь обнял девушку за вздрагивающую податливую спину, повернул к себе, прервав ее ласковый вздох неумелым поцелуем.

— Станешь ждать меня, Юлюшка? — спросил, уняв волнение.

— Буду, милый… Хоть всю жизнь…

Только всего на один год хватило ее ожидания. Поступив в Омский пединститут, она вышла замуж за своего преподавателя, человека намного старше…

Однажды утром Чернышева разбудил громкий стук в дверь.

— Будя дрыхнуть, товарищ морской командир! — басовито загудел дальний родич матери дядя Силантий, заросший дремучей бородой до самых глаз. Одет он был в старые солдатские галифе и посконную рубаху навыпуск. — Поехали-ка за карасишками на Бердюжские озера. Я неводишко починил, лодчонку просмолил хорошенько…

Через час они уже тряслись на передке телеги с привязанной посередке латаной плоскодонкой. Тянула повозку сивая Маруха, старая водовозная кляча, на пару с которой дядя проработал на пивзаводе полтора десятка лет.

К вечеру были на месте. Ночевать расположились в камышовом балагане, чуть поодаль развели небольшой костерок от комарья, соображали, откуда начать на зорьке первую тоню.

Но порыбачить им утром так и не удалось. Не успели еще отчалить, когда увидели подъезжающего велосипедиста. Он остановился возле балагана и кулем свалился на землю. То был внук Силантия Петька.

— Вам телеграмма, дядя Игорь, — с трудом проговорил он. — Вызывают на службу.

В поезде Чернышев узнал о начавшейся войне.

Фашисты бомбили Севастополь, точнее, хотели заблокировать корабли в его бухтах магнитными минами. Однако флот встретил вражеский налет в полной боевой готовности. Береговые зенитки и орудия кораблей открыли заградительный огонь, гитлеровские летчики дрогнули, стали разбрасывать свой груз куда попало, морские мины падали на сушу, взрывались.

И первое боевое задание экипажа старшего лейтенанта Чернышева связано было с ликвидацией последствий таких налетов. Разогнавшись до самого полного, сторожевой катер проносился над опасным местом, успевая сбросить две-три глубинные бомбы. Позади верблюжьими горбами вспучивалось море, а иногда к небу вздымался гудящий водяной смерч — это детонировал хитрый вражеский «гостинец». Такой способ разминирования придумали флагманский минер Иванов с командиром дивизиона малых охотников Глуховым.

В конце июля катер Чернышева оказался среди кораблей, передаваемых в состав только что сформированной Азовской флотилии. Старшего лейтенанта очень раздосадовал неожиданный поворот судьбы. Он мечтал попасть ближе к фронту, под Одессу например, а его отправляли в далекий тыл. Добился приема у начальника отдела политической пропаганды ОВР[2] и заявил о своем желании воевать даже в морской пехоте.

— Я понимаю вас, Игорь Николаевич, — сказал ему полковой комиссар Бобков. — Сам готов пойти в окопы. Только не в нашей это с вами власти. Надо служить там, где приказывают…

Но война ломала все и всяческие представления. Уже через неделю после прибытия сторожевиков в Мариуполь немцы прорвались к низовью Днепра, вышли к Запорожью, откуда до северного побережья Азовского моря было рукой подать. А в первых числах сентября над главной базой флотилии увидели «раму» — фашистский воздушный разведчик «фокке-вульф». Поздно вечером Чернышева вызвали в штаб дивизиона.

— Вы назначаетесь старшим группы боевого охранения. Задача: встретить возле косы Бирючий Остров два санитарных транспорта и конвоировать в Ростов-на-Дону. За их сохранность отвечаете по законам военного времени. Взять полуторную норму боезапаса.

Предупредили, что по курсу могут быть мины. По сведениям, в районе Утлюкского лимана гитлеровцы пытались поставить мины с воздуха.

К Бирючей прибыли на рассвете. И увидели затянутый дымом берег, то горел обстреливаемый вражеской артиллерией порт Геническ. Взрывы доносились и слева, со стороны Арабатской стрелки.

«Как же они под таким огнем грузят раненых?» — смотря в гулкую даль, тревожно думал командир группы.

Вскоре из дымной мглы показались идущие в кильватер суда. Катера дали ход, торопясь навстречу. Подойдя ближе, увидели, что кормовые надстройки обоих транспортов накрыты сверху брезентом с намалеванными суриком большущими крестами. Они хорошо различались даже с воды, когда санитарные суда кренились на пологой тягучей зыби. Оба были перегружены и осели выше ватерлиний.

«Будем сопровождать вас до места», — сообщил Чернышев семафором переднему.

«Поняли. Спасибо за помощь», — последовал ответ.

Старший лейтенант выстроил ордер, свой катер повел во главе конвоя, сбавив скорость до минимума. Обогнув косу, взяли курс на северо-восток.

Утро выдалось ясным и безветренным. Торжественно всплыло из волн нежаркое оранжевое солнце, пискляво заколготилась увязавшаяся за кораблями стайка чаек. Все было как в мирные времена, и лишь багровые кресты на брезентах не давали забыть о войне.

Конвой миновал траверз Кирилловки, когда послышался тревожный голос сигнальщика:

— Самолеты, левый борт сто двадцать!

Пять «юнкерсов» описывали круг над тихоходными советскими судами. С одного из «санитаров» взлетела вверх красная ракета, обращая внимание пилотов на его опознавательные знаки, ответом были черные водяные столбы, вздыбившиеся почти у самого борта. Когда они опали, крестов на брезенте, залитом грязью, почти не стало видно.

«По санитарным транспортам, сволочи!» — скрипнул зубами Чернышев. Он намеренно не стрелял по самолетам, надеясь, что фашисты не тронут конвой. Существует же ведь международная конвенция о защите раненых! Плохо еще знал он тех, на чье благородство надеялся.

— Огонь! — крикнул старший лейтенант, бросая сторожевик навстречу вражеской воздушной карусели.

«Бах-рах-бах, бах-рах-бах!» — сердито забухала сорокапятка, ее поддержали два крупнокалиберных пулемета. Заговорили и огневые средства ведомого катера. Ровная подкова «юнкерсов» беспорядочно разломилась, в воду за кормой второго транспорта ухнуло еще несколько бомб. Самолеты торопливо разворачивались и скрывались за синеющей полоской косы.

Катер Чернышева вернулся в голову конвоя. Нервное возбуждение постепенно прошло, возвратилась ясность мысли, возможность здраво оценить все