Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников

происшедшее. «Отвечаете за них по законам военного времени…» — вспомнились слова командира дивизиона. И пришлось бы ответить, заминка с открытием огня позволила немцам спокойно выйти на боевой курс, едва не обернулась трагедией. Плохими бомберами, попросту мазилами, к его счастью, оказались фашистские летчики. Гораздо позже узнал старший лейтенант Чернышев о заявлениях Геббельса: русские, мол, прикрывают красными крестами морские суда и железнодорожные составы с живой силой и военными грузами.

Конвой провели дальше без происшествий. Сначала — до Мариуполя, а после дозаправки — к устью Дона. В главной базе Чернышев пережил еще несколько тягостных минут: стоял и смотрел, как с транспортов на причал выносят умерших в пути бойцов. Подумал, что такая же участь грозила по его вине и всем остальным…

Осень сорок первого надолго осталась в памяти экипажа. Не раз выходили поддерживать артиллерией прибрежные фланги войск, эскортировали суда до Осипенко и Таганрога, а после того, как в октябре было оставлено побережье Азовского моря, провожали транспорты из Ейска в Керчь. В ноябре прикрывали от ударов с воздуха переправу частей, отходивших с Керченского полуострова на Таманский. И хотя, бывало, попадали под бомбежки и обстрелы, никого из команды даже не ранило. Полушутя-полусерьезно прозвали катер Чернышева «заговоренным». Лишь в канун нового, 1942 года пришлось старшему лейтенанту временно расстаться со своим кораблем. Сторожевик повредил винт и гребной вал о всплывшую донную льдину и встал на аварийный ремонт, а его командира назначили военным комендантом на мобилизованный рыболовный сейнер.

Готовилась первая в этой войне десантная операция — Керченско-Феодосийская. Моряки поговаривали, что командование собирает крупные силы, чтобы разорвать блокаду Севастополя и, может быть, освободить Крым. Участвовала в операции и Азовская флотилия.

Настроение моряков и десантников было почти что праздничным. Советское Информбюро передавало сводки о разгроме немецко-фашистских полчищ под Москвой, о наступлении на других участках фронта.

24 декабря Чернышев прибыл в Темрюк, где стоял «Перун» — нестарое еще судно с клепаным железным корпусом и надежным дизельным двигателем. Капитанил на нем коренной азовец Иван Митрофанович Чугунов, мужчина лет шестидесяти. Рослый в молодости, теперь он сильно сутулился, оттого казался насупленным вороном. Вместе с капитаном комендант обошел судовые помещения, прикидывая, как лучше разместить стрелковую полуроту со всем вооружением и припасами.

— В носу надо устроить гнезда для ручных пулеметов и противотанковых ружей, — сказал Чернышев, — Это будут наши палубные огневые точки.

— Вот и делай, тебя для того ко мне прислали, — угрюмо пробурчал Чугунов. — Моя задача доставить вас туда, куда надо. Учтите только, придется в холодную водичку сигать. В тех местах я бывал, к берегу там не приткнуться…

В море десантный отряд застал шторм. Хлестанула через палубу крутая волна, загнав вниз бронебойщиков с пулеметчиками, соловьем-разбойником засвистал в снастях колючий ледяной ветер. Особенно доставалось идущим на буксире у сейнеров рыбацким лодкам. Их стало заливать, пришлось забирать людей на борт крупных судов. Уходило на это дорогое времечко.

Совсем рассвело, когда показалась впереди крымская земля. И тут же ударили по кораблям немецкие береговые батареи. Видать, неплохо пристреляли этот район фашистские артиллеристы, снаряды рвались совсем рядом.

— Тьфу, леший тебя возьми, кажись, зацепило… — надсадно крякнул капитан.

— Давайте я сменю вас, Иван Митрофанович! — подскочил к нему старший лейтенант.

— Не отпевай заранее, сынок, — отмахнулся тот. — Пусть готовятся хлопцы, я подведу сейнер к Загребе. Там неглубоко, всего по грудь будет, не боле…

С протяжным хряпом «Перун» врезался днищем в песок, сильно накренился.

— За мной! — крикнул командир роты своим бойцам, первым прыгая в волны. Подняв над головами оружие, обдаваемые пеной бурного наката, десантники пробирались к берегу, а изрешеченный осколками «Перун» все больше валился на бок, грозя опрокинуться.

— Всем покинуть судно! — приказал Чернышев. Сам уходил с палубы последним. Забеспокоился, не увидев среди членов экипажа Чугунова. — Где капитан? — спросил у боцмана.

— Помер Митрофаныч, царство ему небесное… — всхлипнул старый рыбак.

— Принимай взвод, — сказал Чернышеву ротный. — Меня убьют — ротой будешь командовать. Может, так и до комбата вырастешь. Вишь, как гады хлещут, боеприпаса не жалеют. А нам с тобой каждый патрон считать надо.

— Азовцы в беде нас не оставят! — успокоил Чернышев вымокшего с головы до ног пехотинца.

— На помощь надейся, да сам не плошай!

Двое суток с автоматом в руках дрался в цепи старший лейтенант. Лишь 28 декабря, когда шторм ненадолго затих, он ушел обратно в Темрюк на одном из плавсредств, доставивших на плацдарм второй эшелон десанта.

В мае сорок второго года под натиском превосходящих сил противника советские части снова были вынуждены уйти с Керченского полуострова.

«Русская Азовская флотилия заперта в бутылке, горлышко которой — Керченский пролив — мы надежно закупорили, — хвастливо заявил флагман оперативней группы «Зюйд», действующей на Эгейском и Черном морях. — Все ее корабли и боевые средства обречены на гибель. Такая же участь ждет вскоре и весь большевистский Черноморский флот!»

Но «обреченная» флотилия сражалась все лето. И не просто сражалась, а, можно сказать, хозяйничала на Азовском море. 4 августа канонерские лодки, сторожевые и торпедные катера вместе с бомбардировочной авиацией внезапно ударили по причалам и плавсредствам занятого врагом Мариуполя.

С командирского мостика Чернышев видел огромные столбы пламени, ярко осветившие порт.

— Баржу с бензином грохнули! — доложил глазастый сигнальщик. — Много фашистских птичек на земле останется, бомбить нас не полетят!

— Это наша работа, товарищ командир! — утверждали артиллеристы, выпустившие полсотни снарядов по площади порта.

Только получив приказ, корабли и суда, организованные в конвои, начали прорываться в Черное море. Последним пришел в Новороссийск монитор «Железняков», экипаж которого прославился своей отвагой еще в боях на Дунае и Дону. Над его иссеченными осколками надстройками гордо реял на мачте бело-голубой военно-морской флаг.

Из фашистской «бутылки» вырвались почти все пригодные к плаванию корабли и суда флотилии, они вывезли из оставленных баз полторы тысячи тонн военных грузов.

Но не было среди них сторожевика старшего лейтенанта Чернышева. «Заговоренный» катер остался лежать на дне временно покинутого моря.

В последних числах августа катер выводил из Таганрогского залива группу наших плавсредств. И сумеречным утром нос к носу встретился с большим отрядом немецких кораблей.

«Принимаем бой», — передал старший лейтенант ведомым и тут же скомандовал расчету орудия:

— Наводить по головному! Огонь!

Первые же снаряды попали в цель. Чадящим факелом вспыхнул один фашист, зарылся носом в волну другой, потеряв ход, вывалился из строя третий…

— Уступ вправо… Огонь! — поглощенный азартом боя, корректировал стрельбу Чернышев. Но тут палуба увернулась из-под его ног, он покатился в сторону, больно ударившись о поручень.

— Пробоина в корме! — доложили на мостик. — Машинное отделение затопляется водой!

— Выручайте людей! — крикнул старший лейтенант.

Но спасать