Алексей Котиков - Евгений Иоников

Это было, вероятно, первое задокументированное свидетельство о существовании в Минске «подставного» подпольного партийного комитета. Противостоять высказанному вскользь мнению Первого секретаря ЦК КП (б) Б и начальника ЦШПД Пантелеймона Пономаренко Котиков, конечно, не мог, да и ход следствия к этому не располагал.

Как это видно из донесения Глазкова А. А., который с 12 февраля 1943 года по 17 января 1944 года делил с ним на Лубянке камеру №37, Алексей Котиков был подавлен допросами. «Органы следствия НКВД, обвиняя меня… в провокационной деятельности в бытность на подпольной работе и выполнении заданий гестапо [то есть, еще до ареста 27 сентября 1942 года – Е. И.], не могли эти данные получить ни от кого, так как особые задания от гестапо обычно получают лица совершенно секретно и наедине. Свидетелей в таких случаях не бывает. Поэтому органы следствия НКВД и не могут располагать конкретным обличительным документом»137, – рассуждал Алексей Котиков в камере. Он не отрицал своей вины в предательстве нескольких своих товарищей, из них доказанными, вероятно, следует считать пять или шесть таких случаев. Сам Алексей Котиков признавал себя виновным в выдаче Ковалева и Шугаева, хозяина их конспиративной квартиры Богданова, связной «Дяди Коли» Ольги Курильчик, секретаря горкома комсомола Сергея Благоразумова и сожительницы Василия Сайчика Лены. Трехдневное его хождение по городу в сопровождении агентов, как это было показано выше, результата не имело. Правда, на допросах ему пытались поставить в вину арест машиниста водокачки Живалева, к которому он заходил в те дни, но Федор Живалев, как свидетельствовала в 1957 году его жена, был схвачен немцами лишь в начале 1943 г.,138 что в значительной степени ставит под сомнение вину Алексея Котикова за произошедшее.

Работу на немцев в качестве агента он категорически отрицал, такой вины за ним, конечно же, не было. Тем не менее, следствие настаивало. Как это видно из его обвинительного заключения, Алексею Котикову инкриминировали вхождение по предложению Ковалева в сентябре 1941 года в состав так называемого Минского подпольного партийного комитета, созданного немцами в провокационных целях для выявления советских патриотов.

Котиков держался. На предварительном следствии он признал себя виновным только в преступлениях, совершенных после 28 сентября 1942 года – в том, что после ареста дал согласие оказывать немцам помощь в разгроме подпольных организаций, партизанских отрядов и выдал названных выше подпольных работников.

Обвинение в том, что он занимался преступной деятельностью еще до его ареста немцами, Котиков отрицал.139

Тем не менее, 13 октября 1943 года решением Особого Совещания НКВД СССР он был приговорен к 15 годам заключения в ИТЛ «за принадлежность к немецко-фашистской разведке и провокаторскую деятельность».140

Полученный срок он отбывал в Воркутлагере, куда его отправили в начале 1944 года.

Несправедливая часть обвинения сильно его беспокоила, он стал искать себе смерти (первая попытка свести счеты с жизнью у него была, судя по всему, еще во время следствия – однажды сокамерники вытащили его из петли). В лагере он решил умереть тихо и незаметно для окружающих – чтобы никто не смог воспрепятствовать этому. Часами по ночам простаивал он босиком на морозе, затем стал искать себе смерти в шахте, тайком пробираясь по запрещенным выработкам, «… но никакой черт не брал меня». Он стал чуждаться людей; вскоре окружающие заметили его нелюдимость и сумели убедить Алексея Котикова отступить от такого деструктивного поведения. С течением времени он стал приходить в себя. Он начал забываться в труде, из рядового шахтера дорос до десятника, а на второй год пребывания в Воркутлагере возглавил один из ответственных участков на шахте №2. С нетерпением ожидал Алексей Котиков победы над немцами, полагая, что с освобождением Белоруссии его переведут в Минск, где у него появятся шансы на то, что местные органы разберутся в его деле, а также с его помощью смогут восстановить правду в отношении минского подпольного горкома.

15 января 1946 год из Воркуты его действительно этапировали в Минск. Это, однако, никак не было связано с его надеждами на восстановление справедливости в отношении его приговора. Он полагал, что на Минском следствии достаточно будет дать ему очную ставку с уцелевшими подпольщиками и те подтвердят факт его честного участия в подпольном движении до момента ареста 27 сентября 1942 года. Этого, однако, не произошло. По прибытии в Минск его поместили во внутреннюю тюрьму МГБ БССР, содержали в мокрой камере и добивались подтверждения его участия в «провокационном» горкоме и, главным образом, от него требовали новых показаний против Ивана Ковалева.141

В свое время он оговорил секретаря подпольного горкома. На «московских» допросах в декабре 1942 года, рассказывая о деталях ареста Ивана Ковалева на выданной им явке (Пугачевская, 10), он подтвердил его участие в создании инспирированного немцами горкома. Как представляется, в то время у Алексея Котикова был сильный мотив свидетельствовать против Ковалева. Подтверждая его сотрудничество с немецкими спецслужбами, Алексей Котиков как бы снимал часть вины за собственную слабость, подразумевал, что не может считаться предательством выдача провокатора – отсюда и записанный в протоколе его допроса эвфемизм «был мнимо арестован» при описании задержания Ивана Ковалева.142

Ко времени описываемых событий, однако, у белорусских партийных властей наметились перемены в интерпретации деятельности минского подполья начального этапа оккупации. Пройдет два года, и в июне 1948 года заместитель министра госбезопасности БССР генерал-майор Ручкин озвучит ее следующим образом. В докладной записке на имя заместителя министра ГБ СССР генерал-лейтенанта Огольцова С. И. он сформулирует новую версию происходивших в 1941 – 1942 годах событий: Минский подпольный комитет не был провокационным, он был создан осенью 1941 года в качестве партийного горкома Иваном Ковалевым, который, как оказалось, не состоял на службе у немецких спецслужб, но, будучи арестованным в октябре 1942 года, не выдержал пыток и перешел на службу к немцам: «… ходил с сотрудниками СД по городу и выдавал им участников организации, указывал их адреса, места встреч и конспиративные квартиры. В начале 1943 года… был вывезен в Берлин…»143

На допросах 1946 года следствие, видимо, хотело получить от Котикова новые признания, которые бы подтверждали рождавшуюся концепцию. Для этого необходимо было каким-то образом изменить его прежние показания 1942 – 1943 годов, в которых он свидетельствовал об изначально провокационной роли Ивана Ковалева в минском подполье. В связи со сказанным было проведено отдельное разбирательство.

На допросе 9 апреля 1946 года соответствующий вопрос был сформулирован недвусмысленно: «Вы видели в действиях Ковалева и других членов Минского горкома подозрения на связь с немецкими разведорганами?»

На этот раз Алексей Котиков категорически отверг вероятность сотрудничества Ковалева с немецкими спецслужбами до момента его ареста в октябре 1942 года: «В действиях Ковалева и других [членов горкома] … до их ареста ничего не замечал. Все члены горкома вели борьбу с немецкими оккупантами и организовывали на эту борьбу оставшихся на оккупированной территории коммунистов и вообще советских граждан.»144

Допросы длились всю весну. В деле самого Котикова существенных изменений не произошло. Минское следствие, по словам Котикова, отличалось от Московского только тем, что здесь не били.145 На одном из допросов (хранящаяся в Национальном архиве его копия, к сожалению, не датирована, но, надо полагать, этот допрос состоялся в Минске, вероятнее всего в том же 1946 году), Алексею Котикову зачитали его показания от 18 декабря 1942 года в той их части, в которой шла речь о том, что он выдал немцам секретаря железнодорожного подпольного райкома партии Матусевича, секретаря сельского райкома партии Ковалевского-Козловского и заведующего военным отделом Ворошиловского райкома партии Будая Иосифа. После чего следователь, как это требовалось по процедуре ведения допроса, задал ему дежурный вопрос: «Вы подтверждаете эти показания?»

На этот вопрос Алексей Лаврентьевич Котиков отвечал так: «Показания от 18 декабря 1942 года мне оглашены. Матусевича, Будая и Ковалевского-Козловского я на допросах в СД не называл и эти показания категорически отрицаю.

На предварительном следствии со стороны допрашивавших меня Лихачева и Герасимова применялись незаконные методы следствия, эти лица держали меня на допросах ночами, не давали спать и избивали. Были случаи избиения меня также со стороны следователя Бабича.

Не выдержав всех этих издевательств на предварительном следствии, я дал ложные показания о том,