Алексей Котиков - Евгений Иоников

поручено ему, но это не точно: скорее всего за линию фронта их выводил опытный проводник из числа партизан «Дяди Коли» или «Старика». В пути следования группу сопровождала вооруженное охранение.

Из бригады вышли 30 октября 1942 года. Брешь в линии фронта в районе Суража (Суражские или Витебские «ворота») с 25 сентября была закрыта, но, несмотря на это, 18 ноября без особых проблем в районе деревень Понизовье – Тимохи они вышли в советский тыл.126

24 ноября 1942 года Котиков составил и передал в ЦК КП (б) Б отчет о работе Минского подпольного комитета со дня его организации (согласно позднейшим его утверждениям, по требованию соответствующих инстанций и лиц он переписывал отчет несколько раз127; помимо Котикова, документ подписали Владимир Казаченок и Василий Сайчик, но это, скорее, для массовости, «за компанию» с Котиковым, так как они не входили в состав горкома)128.

27 ноября Алексей Котиков написал для ЦК еще один отчет – «Обстоятельства, при которых я был арестован и совершил побег».129

Выше мы неоднократно цитировали эти документы.

Наконец, 4 декабря 1942 года в Торопце с ним беседовал второй секретарь ЦК КП (б) Б, начальник Белорусского штаба партизанского движения, бригадный комиссар Петр Калинин.130 Стенограмму этого собеседования мы также использовали в качестве источника для рассказа о событиях 1941 – 1942 г. в Минске.

Здесь же отметим следующее. Алексей Лаврентьевич Котиков не мог не отдавать себе отчета в том, что с момента, когда он принял решение покинуть Минск содержание нависающей над ни опасности в значительной степени изменило свое содержание. Мы уже отмечали, что он не скрывал своей слабости – ни перед помогавшими ему подпольщиками (беседа с Живалевым в день побега), ни у партизан на Палике (допрос у Лопатина) – и готов был нести наказание за совершенное. Однако, уже на Палике стало очевидно, что его добровольное решение предстать перед партийными и государственными органами власти с покаянием влекло за собой более серьезные обвинения, чем выдача в оккупированном Минске нескольких подпольщиков.

Судя по вопросам, которые ему задавал Петр Калинин, партийное и партизанское руководство видело в нем не слабого человека, запутавшегося и не выдержавшего пыток, а коварного врага, немецкого агента, перешедшего линию фронта для выполнения некого тайного задания, полученного в Минском СД.

«Если бы я имел задание, я пришел бы и сказал об этом. У меня хватило бы на это мужества… Я чувствовал [что мне могут не поверить] и дорогой [с Палика] спрашивал себя: почему я не застрелился? … Лучше бы мне было покончить с собой»,131 – на такой эмоциональной ноте закончил Котиков свою беседу с Калининым. Судя по всему, уже по пути на Большую землю, он убедился, что ему не простят.

В день его беседы с Калининым, 4 декабря 1942 года, начальник Центрального штаба партизанского движения Пантелеймон Пономаренко отправил в адрес заместителя Наркома внутренних дел Союза ССР Абакумова имевшиеся в его распоряжении документы о событиях в Минске с сопроводительным письмом следующего содержания:

«Направляю Вам отчет о работе Минского подпольного комитета, а также телеграмму тов. Сацункевича – секретаря Минского обкома КП (б) Б, находящегося в тылу.

Из этих материалов видно, что член Минского подпольного горкома Котиков является агентом гестапо.

Полагаю целесообразным его арест и ведение следствия. Котиков в настоящее время находится в пути из Торопца в Москву.

Для сведения сообщаю, что указываемый Котиковым подпольный горком, членом которого он состоял, не является оставленным нами для подпольной работы и не включал в себя ни одного человека, известного нам и оставленного для работы в тылу. Весьма возможно, что этот подпольный горком был подставным для выявления и арестов оставленного для работы партийного актива…

Имеющиеся у нас материалы по этому вопросу в ходе следствия могут быть представлены.»132

6 декабря Котиков прибыл в Москву. В этот же день его вызвали в НКВД и после формальной беседы арестовали. Его дело вел начальник 2 отделения следственной части Управления особых отделов НКВД СССР старший лейтенант госбезопасности Иван Игнатьевич Бабич. С первых допросов Котикову стало ясно, что следствие лишь в незначительной степени интересует факт его личной измены. Скорее для порядка Бабич вынудил Котикова признать несколько большее число выданных им подпольщиков, чем это было на самом деле, и перешел к основной части действа.

В процитированном выше письме Пантелеймона Пономаренко Абакумову ясно просматривается его «негласная» просьба (рекомендация) о том, в каком направлении следовало бы вести дело: оно должно было показать провокационный характер «подставного» подпольного горкома в Минске. В этом отношении следствию повезло. В его распоряжении оказался Алексей Котиков – второй человек в руководстве минского подпольного комитета.

Правда, для того, чтобы добиться от него подтверждения провокационной сущности Минского подпольного горкома требовались более-менее серьезные свидетельства. Для их получения следствие привлекло командира партизанской бригады Николая Никитина.

Его бригада была сформирована при активном участии заведующего военным отделом горкома Алексея Котикова – по его распоряжению в июне 1942 года Николай Никитин отправился в Узденский район с задачей объединить в партизанский отряд скрывавшихся в тамошних лесах окруженцев. К осени на основе созданного им отряда была сформирована партизанская бригада, которая насчитывала в своем составе около 700 бойцов. Это партизанское формирование прославилось не только многочисленными стычками с немцами и полицейскими гарнизонами (72 боя за неполных пять месяцев – с июня по октябрь), но и чересчур широко распространенной партизанской вольницей, сделавшей бригаду Никитина узнаваемой по обе стороны фронта. В октябре по распоряжению 4-го Управления НКВД Никитин вывел бригаду в советский тыл, был хорошо встречен в БШПД (в то время многие его службы базировались на Калининском фронте); потом его вызвали в Центральный штаб партизанского движения в Москву, где он и был арестован 3 декабря 1942 года прямо в кабинете у Пономаренко (так утверждал впоследствии сам Никитин).133

Суть предъявленных ему обвинений была сформулирована следующим образом: попав в 1941 году в плен, он был завербован германской разведкой для предательской деятельности. Командуя созданной по инициативе немецких спецслужб бригадой, Никитин, в целях дискредитации партизанского движения, организовывал ее силами убийства и грабежи мирного населения, а также поджоги целых деревень.134

Дело Никитина вел заместитель начальника отделения 2 отдела УОО НКВД СССР лейтенант ГБ Герасимов Алексей Акимович, который вынудил его очернить подпольный горком как провокационный, а его руководство (в том числе и Котикова) как провокаторов и «самозванцев». Об этом чуть позже Никитин рассказал Котикову.

В один из дней января 1943 года – во время следствия – они встретились во внутренней тюрьме НКВД (Лубянка), явно неслучайно: на некоторое время их поместили в одну камеру. Никитин признался, что дал против него показания – заявил, что сформировал лжепартизанскую бригаду по заданию немецкого агента – заведующего военным отделом горкома Алексея Котикова. При этом Никитин утверждал, что был поставлен следователем в такие условия, что только оговор мог сохранить ему жизнь.

Несколько месяцев спустя, в Бутырской тюрьме, куда их вызвали для подписания решения Особого Совещания (приговора), Никитин еще раз подтвердил сказанное.135

«Уличенный» показаниями Николая Никитина, в скором времени не выдержал и Котиков. На очередном его допросе, состоявшемся 30 декабря 1942 года, присутствовал начальник Следственной части Управления особых отделов НКВД СССР майор госбезопасности Павловский Борис Семенович. Вдвоем с Бабичем они, что называется, дожали подпольщика.

«Признавшись в преступных связях с германской разведкой, вы не показали, однако, о своей провокаторской работе в Минском подпольном комитете партии, членом которого состояли длительное время. Предупреждаем, что, если вы не приступите к изложению правдивых показаний о всех совершенных вами преступлениях, следствие будет изобличать вас», – вежливо, как и полагается в присутствии большого начальства, приглашал Бабич Котикова к диалогу.

На что сломленный уже член минского подпольного горкома Алексей Котиков отвечал: «Прежде всего, я должен признать, что Минский подпольный комитет партии создан не без участия гестапо и возглавлялся ставленником немцев Ковалевым Иваном Кирилловичем – бывшем вторым (на деле третьим – Е. И.)