Алексей Котиков - Евгений Иоников

с Москвой и отправить радиограмму Котикова. Судя по тому, что на нее пришел ответ, там, наконец, проявили внимание к минскому подпольному горкому партии. Вместе с тем, в белорусском ЦК и в партизанских штабах, вероятно, не вполне понимали, кто такой Алексей Котиков и потребовали подтверждения его личности.

На это требование Глеб дал вполне удовлетворительный ответ. В первых числах сентября в сопровождении Будаева и Жана он вновь прибыл на Палик. Отвечая на запрос ЦК, он, во-первых, сослался на работника ЦК КП (б) Б Сарычева, который знал его до войны, и который точно находился в Москве.91 Во-вторых, Котиков указал на заместителя начальника железной дороги Никифорову (выступала в паровозном депо, в 1939 г. принимала его в партию), а также на начальника управления кадров Народного Комиссариата путей сообщения, где находилось его личное дело. Как полагал Котиков, названные лица (а также три его брата – Григорий, Владимир и Иван) также находились за линией фронта и могли подтвердить его личность.92

У Партизанских комбригов (у Петра Лопатина и Василия Пыжикова), персона Алексея Котикова не вызывала сомнений, как не вызывал сомнения и тот факт, что он представляет минский подпольный горком партии. Сопровождавший его Иосиф Будаев, не последний человек в «иерархии» минских подпольщиков, коммунист со стажем, был знаком со Стариком (Пыжиковым) с 1917 – 1918 г., в том числе по участию в борьбе против кайзеровских войск в пограничной Орше (Будаев организовывал выход партизанского отряда Пыжикова в немецкий тыл).93

Второй спутник Котикова, Жан (Иван Кабушкин) имел на Палике знакомых по 1941 году. До конца декабря он работал в минском подполье с комиссаром Пыжикова Борисом Бывалым, а в феврале – апреле 1942 года был разведчиком в отряде полковника Ничипоровича, комиссаром которого являлся Николай Покровский, в описываемый период – командир одного из отрядов бригады «Старика».

Отчет Алексея Котикова и письмо Василия Пыжикова секретарь Минского обкома КПБ (базировался на Калининском фронте) Иван Климов получил 10 или 11 сентября; 14 числа он направил эти документы в ЦК КПБ, куда они поступили лишь 5 октября 1942 года (ходили по инстанциям дольше, чем чем связной Старика по немецким тылам – от Палика через Суражские ворота в Торопец).

21 октября на тексте поданного ему письма Василия Пыжикова Пономаренко наложил резолюцию следующего содержания: «1. Тов. Сергеенко: через этот отряд [отряд „Старика“] можно в Минске развернуть дело; 2. тов. Авхимович: на Минск надо уполномоченного ЦК»94. Казалось бы, дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки, недоверие к минскому подпольному горкому может быть преодолено. Увы, но что-то пошло не так.

Две недели Алексей Котиков и Жан ждали в бригадах у «Старика» и «Дяди Коли» представителей обкома или хотя бы радиограмму из Москвы. Ответа из Москвы, однако, не было. В двадцатых числах сентября подпольщики засобирались в Минск – готовить к выводу на Палик пополнение для партизанских бригад. Заведующий военным отделом подпольного горкома Алексей Котиков сумел убедить партизанских комбригов (Лопатина, Воронянского и Старика) принять под свое начало от 2500 до 3000 наполовину вооруженных бойцов, подготовленных горкомом из числа городской молодежи (по словам Котикова, одних только железнодорожников – около 600 человек).95

После выполнения этой неотложной в тех обстоятельствах задачи, дней через 10 – 15, Котиков планировал возвратиться в партизанскую зону.

Первый арест и побег

Они вернулись в Минск 26 сентября, около 5 часов вечера. К партизанам подпольщики ходили, как правило, при оружии, но в городе действовали по-другому. У них были надежные документы (у Котикова – на имя Жарова Евгения Владимировича), во время частых облав это помогало лучше, чем револьвер. Не подозревая, что в эти дни в Минске уже начались аресты (24 или 25 числа был схвачен Вячеслав Никифоров – Ватик), он зашел на надежную конспиративную квартиру к Островскому (Беломорский тупик, Комаровка) и оставил у него в сарае личное оружие.96

Жан отправился по своим делам, а Оля, проводница из бригады Лопатина, ночевала на квартире у Василия Сайчика (Пушкинский поселок, в районе современной улицы Кузьмы Чорного). После их ухода Алексей Котиков отправился на Комаровский рынок купить табаку. Возвращаясь обратно по Цнянской улице, он случайно встретил идущих из бани Ивана Ковалева и секретаря Ворошиловского райкома Николая Шугаева. Для разговора они зашли на ближайшую конспиративную квартиру (Пугачевская улица, Николай Богданов). Котиков рассказал Ковалеву о том, что договорился с партизанами о выводе к ним пополнения и уточнил, что Лопатин, Воронянский и Пыжиков готовы принять до 3000 человек. Людей готовили секретари райкомов, поэтому дальнейшее руководство операцией взял на себя Ковалев. Он должен был известить райкомы о сроках (15 – 20 дней) и о порядке выхода людей из города.97

Переночевав у Островского, утром 27 сентября Котиков ушел в Пушкинский поселок к Василию Сайчику. Вечером, уже под покровом темноты он отправился на очередную конспиративную квартиру на улице Карла Либкнехта – там у него была назначена встреча с Никифоровым. До Комаровки его провожал Сайчик, дальше он шел один. На Комаровском болоте зашел в столовую поужинать; на выходе из столовой, примерно в восемь часов вечера он был арестован. «Брали» его люди в форме шуцполиции (местная белорусская полиция), как утверждал Котиков – человек 15 или 17. При задержании его избили до потери сознания, а потом затащили в ближайший полицейский участок на Логойском тракте.98 Отдельные подпольщики утверждали, что в столовой Котиков употреблял спиртное, у него, что называется, «развязался язык», он чересчур откровенно заговорил об особенностях жизни в оккупации и призывал присутствующих к сопротивлению врагу. Находившийся в помещении столовой агент-осведомитель, в задачу которого входило посещение многолюдных мест для выявления нелояльных режиму лиц, вызвал полицию. Как видим, его задержание могло носить случайный характер. В этом случае вполне логичным выглядело и препровождение Котикова в полицейский участок, а не в СД, куда его отправили только после того, как у полицейского начальства возникли подозрения относительно ранга попавшего в их сети подпольщика.

На допросе, состоявшемся в апреле 1957 года (в начале процесса реабилитации подпольного горкома), уже очень серьезно путаясь в датах и событиях, Константин Григорьев поведал еще одну версию произошедшего.

Вскоре после первых арестов, проведенных осенью 1942 года, были схвачены жена Котикова с ребенком (два года и два месяца) и его сестра, проживавшие в Минске по Койдановскому тракту №52 или 58 (так по-старинному Григорьев назвал Чкаловскую улицу, сегодня – ул. Чкалова). Спустя несколько дней в этом районе появились листовки, которые, как он утверждал, ему довелось читать лично. В листовках немецкие власти объявляли об аресте семьи большевика-подпольщика Котикова и призывали соседей и знакомых выдать его за вознаграждение. Самому Котикову предлагалось сдаться оккупационным властям, в этом случае гарантировалось освобождение его семьи.

Далее Григорьев утверждал, что жена Котикова с ребенком и его сестра вскоре после появления листовок действительно были выпущены из-под стражи, и тогда среди населения и среди подпольщиков пошли упорные слухи, что Котиков сам, добровольно, явился в гестапо и за услуги немцам добился освобождения своей семьи.99

Другие источники не подтверждают озвученное Константином Григорьевым предположение (по крайней мере, мы таких свидетельств не обнаружили). Кроме того, его рассказу противоречит хронология происходивших событий. Принимая во внимание вполне доказанный факт, что Алексей Котиков был арестован 27 (самая крайняя из называемых в источниках дат – 28) сентября, предположение о его «явке с повинной» не выглядит убедительным: Григорьев, еще раз отметим, путаясь в датах, все же недвусмысленно говорит, что семью Котикова схватили спустя несколько дней после первых арестов в городе, а листовки с предложением Котикову сдаться властям были распространены еще через несколько дней после этого.100 Осенний провал минского подполья, как известно, начался в двадцатых числах сентября 1942 года – одним из первых был схвачен Вячеслав Никифоров (Ватик), Котиков датирует его арест 24-м или даже 25-м сентября.101 Если Константин Григорьев не запутался в своих утверждениях, а мы не ошиблись в наших подсчетах, то получается, что близкие Алексея Котикова не могли быть задержаны ранее 26 или 27 сентября, а листовки в районе их проживания не могли