Сто двадцать пять граммов до Берлина - Михаил Александрович Соловьёв

под Любанью, оставили им, живым, долг. Долг отдать. Там, на фронте. И теперь этот фронт, эта точка приложения долга, называлась не Ленинградом, а Сталинградом. Это слово висело в воздухе казармы, в каждом приказе, в каждом взгляде командиров.

По ночам, когда в огромном помещении воцарялась тишина, нарушаемая лишь храпом и вздохами, Лёня доставал из вещмешка фотографию. Смотрел на смеющиеся лица: мама, папа, он сам — лето сорокового на Неве. Потом пальцами, уже привыкшими к этому жесту, находил в том же мешке твёрдый, холодный угол ордена Ладоги. Он больше не чувствовал той леденящей пустоты, что была с ним в комнате на Васильевском. Он чувствовал наполненность. Тяжёлую, грустную, но прочную. Как будто каждый, кого он потерял, не исчез, а шагнул внутрь него, став частью его воли, его решимости, его памяти. Не призраком, требующим отмщения, а союзником.

Однажды на общем построении зачитали приказ по дивизии. Дивизия получала новое знамя. Старое было утрачено. Но в приказе, который зачитывал сам комдив, были слова, заставившие Лёню выпрямиться: «…сохранить и преумножить преемственность доблести, стойкости и высокого воинского мастерства личного состава 266-й стрелковой дивизии…»

В конце октября полк подняли по тревоге среди ночи и вывели на плац — не для погрузки в эшелоны, а для неожиданного строевого смотра. По рядам пробежал сдержанный, напряжённый шёпот: «Проверка из Москвы. Смотрят, как формируемся, чему учат».

Никто не говорил вслух о фронте. Но все понимали: до Волги, до Сталинграда — ещё сотни километров и долгие, изматывающие месяцы учёбы. Однако напряжение в промозглом осеннем воздухе висело особое — не предбоевое, лихорадочное, а предварительное. Как перед запуском сложного, смертоносного механизма, который нужно проверить до последней заклёпки.

Перед строем Лёне как командиру отделения вручили новое оружие. Не старую, проверенную «мосинку», а самозарядную винтовку Токарева, СВТ–40. Он взял её. Она была непривычно лёгкой, почти изящной, со сложным, блестящим на скупом утреннем свете механизмом. Он осмотрел её, опробовал затвор — ход был плавным, без знакомого грубого скрежета. На прикладе из светлого, почти белого, дерева не было выцарапанных звёзд, следов копоти, вмятин, тёмных пятен чужой крови — ничего, что связывало бы эту вещь с настоящей войной.

Это было новое оружие. Чистое, стерильное, почти игрушечное в своей новизне. И он понял: теперь он сам должен будет оставить на нём свой след. Не царапину от штыка или осколка, а след делом. Кровью, потом, пылью дорог и пороховой гарью. Не скоро. Но обязательно.

Вечером того же дня, после всех нарядов, занятий и разборов, он стоял один у запотевшего окна казармы, глядя в тёмное, низкое небо над спящим Балашовом. В кармане гимнастёрки у него лежало письмо, которое он так и не отправил — отправлять было некому. Все адресаты остались в прошлом. Он вынул сложенный вчетверо листок, развернул, перечитал последнюю строчку, выведенную химическим карандашом ещё в московском госпитале, в порыве отчаяния и решимости: «Иду назад. Через всю войну. До Берлина. И когда дойду — скажу всем вам, что долг выполнн».

Он медленно, аккуратно сложил листок обратно, сунул в карман, к чужому ордену и фотографии. Письмо было не для отправки. Оно было напутствием. Заклинанием. Самому себе.

Он знал: впереди — не фронт. Впереди — долгая, монотонная, выматывающая душу и тело подготовка. Учения, марши на тридцать километров с полной выкладкой, стрельбы до посинения пальцев, ночные тревоги. Формирование не просто полка, а отлаженного, безжалостного механизма, который должен будет сработать без единого сбоя там, где это будет нужно Родине. И его место в этом механизме — не просто винтик. Он — носитель. Носитель памяти. Опыта. Той самой любанской стойкости, которой учил его Ладога. Теперь его очередь была учить других.

Он лёг на свою жесткую койку, положил сцепленные руки под голову. В казарме густо пахло махоркой, кожей сапог, потом и степной пылью, налипшей за день. Скоро зима вступит в свои права. Потом весна распустит траву на полигонах. И только тогда, возможно, снова Запад. Снова настоящая война.

Но теперь он был не один. У него было отделение — шесть пар глаз, смотрящих на него. Была дивизия, которая снова дышала, набирала силу, пусть и в глубоком тылу. Была цель, до которой нельзя не дойти. Нельзя, потому что за спиной у него стояли уже не только призраки родных, но и живые люди, которых он теперь вёл.

Он закрыл глаза. Засыпал с одной, чёткой, холодной, как сталь, мыслью, бившейся в такт сердцу:

Готовься. Учи других. Жди. Твой черёд ещё придёт. И тогда — ни шагу назад. До самого Берлина.

Глава седьмая

Миус. Исходная

Август под Ворошиловградом пах не как Ленинград — тленом и ледяной сыростью. Не пах, как Любань — болотной гнилью и разложением. Здесь пахло пылью — едкой, серой, мелкой, которая стояла столбом от каждого шага. Пахло горьковатой, пьянящей полынью, которую сапоги мяли миллионами. И главное — пахло порохом. Но не свежим, резким запахом близкого взрыва, а старым, въевшимся в землю, перемешанным с гарью и прахом. Степь, казалось, выгорела дотла. Не от огня — от войны. Растительность была выжжена солнцем, вытоптана гусеницами, изрыта воронками. Каждый подъём ноги поднимал целое облако едкой серой золы, въедавшейся в глаза, в горло, в поры.

Стояла невыносимая, мертвящая жара. Воздух дрожал над раскалёнными холмами, как над раскалённой сковородой, искажая очертания. Но настоящий жар, липкий и смертельный, был впереди. Там, где вдоль извилистой ленты реки Миус тянулись синие, дымчато-лиловые зубцы высот. Сопки. Господствующие высоты, утыканные бетонными колпаками дзотов, опутанные рядами колючей проволоки, начинённые смертью до самого нутра. Это был Миус-фронт. Немецкий «восточный вал», который Красная Армия безуспешно пыталась проломить уже два года. И теперь им, 266-й, предстояло броситься на эти укрепления в лоб.

Лёня стоял в неглубокой канаве — даже не окопе, а просто отрытой наспех щели в сухой, потрескавшейся земле. Она служила им исходным рубежом. Через несколько десятков метров начиналась нейтралка — открытое, простреливаемое насквозь пространство, усыпанное тёмными пятнами мин.

Рядом с ним, прислонившись к отвесной стенке канавы, курил, заслоняя ладонью тлеющую цигарку, его новый товарищ — Егор. Егор Семёнов. Бывший шахтёр из Донецка, призванный в зиму сорок второго, когда немцы уходили из его родного города. Крупный, медлительный, со спокойными, глубоко посаженными глазами и тихим, басовитым голосом. Они сошлись не сразу. Лёня, замкнувшийся в себе после Любани, был молчаливым, сжатым, как пружина. Егор — обстоятельным, чуть ироничным, с шахтёрской привычкой